Он доконал меня вопросами о ходе битвы, о том, как я выжил и, особенно о Дункане. Пришлось придумать красивую сказку о его гибели. Вышло так себе, но я не решился рассказать правду. Казалось, юнец очень привязан к покойному командору и вполне мог драпануть в Дикие Земли, в поисках его пораженного скверной трупа.
— Поверить не могу, — сокрушался Алистер, мрачно разглядывая дно тарелки. — Не может быть, чтобы он погиб вот так. Это несправедливо! Проклятый Логейн поплатится…
— Алистер, — сказал я. — Они мертвы. Все. Это война и на ней убивают людей. Я здесь всего день, а меня уже достали твои сантименты.
Морриган хохотнула и злобно покосилась на молодого Стража.
— Сэр Томас, не перегибай, — встряла Анна. — Не все такие прожжённые вояки как ты.
— Дункан был мне как отец, — зло сказал Алистер, глядя мне в глаза. Зря он это, потому как встречного взгляда не выдержал и вновь уставился в тарелку.
— Мужчина скорбит молча, — хмыкнул я.
Наступило долгое, нездоровое молчание. Я доел, нужно признать, довольно вкусный грибной суп и сладостно потянулся. Раны полностью затянулись, голова не болела, и я вновь готовился к походу против всего плохого во имя всего хорошего. Разумеется, за золото. Да, Дункан просил остановить Мор, но тогда я не понимал, как вообще это можно сделать без помощи громадной армии. Да, договоры имели силу, но что-то подсказывало мне, что кучке оборванцев недостанет дипломатической силы даже для банального приема у короля Орзаммара, а эрл Эамон едва ли пойдет против Логейна и его громадной армии.
Тишину развеяла Морриган, вернувшись к любимой теме о моем родном мире. Если Анна и Алистер не верили в мою инородность, то ведьма, похоже, отнеслась к маминым словам серьезно. А, быть может, ее просто забавляли байки.
— Один вопрос. Ты сказал, что из другого мира, так?
— Да.
— И как в вашем мире относятся к магии? Гонения и ненависть обращены на нее, или же иначе? Любопытно мне.
— Везде по-разному. На моей родине магократия, вроде вашего Тевинтера. Маги правят в Альдмерском Доминионе, а в остальном мире маги состоят в гильдиях и университетах.
— И никаких кругов? — удивленно спросил Алистер?
— Нет, Круг Магов распустили четыре столетия назад. Но там не было храмовников. Разница в том, что в моем мире каждый может стать магом, если будет грызть гранит науки. Все магически одарены. Без исключения.
— И ты тоже маг? — ухмыльнулась Морриган.
— Нет, — резко ответил я, чувствуя неприятный холодок под сердцем. — Я могу колдовать, но не буду.
— А твой чудо-крик? Разве это не волшебство?
— Не совсем. Я сам не понимаю, что это такое.
В разговорах о Нирне прошел еще один день, а на следующее утро мы отправились в путь. Пафос и громкие слова — все, что было у Флемет для Анны и Алистера. Но и их, судя по воодушевлению молодых воинов, хватило с лихвой. Оба намеревались использовать Древние договоры Серых и созвать армию мира. Ну, а я? Я пошел с ними. Они были еще очень молоды и едва ли могли справиться с такой важной задачей. Да и командир из Алистера откровенно паршивый. А доверять лидерство женщине — так и вовсе глупая затея. Если я что-то и усвоил из многолетних странствий в компании бравых баб, так это то, что ведут они себя порой очень странно. Женщина-воин — прекрасный товарищ и храбрый солдат, но что-то в них не дает трезво взвешивать все риски и обстоятельства. К тому же, я боялся — пережитый Анной кошмар не даст ей сохранить голову, когда судьба столкнет ее с Хоу.
А потому я взял командование, Морриган и меч и двинул в сторону Лотеринга, первого на нашем пути поселения. Нужно было пополнить припасы и выбрать путь назначения. Но то, что обнаружилось по прибытии, не ожидал никто. Мы нашли собаку и фанатиков.
***
Вы когда-нибудь видели публичную казнь? Настоящую? Она подобна театральному представлению, где герольд — дирижёр, а палач, точно заморский музыкант, играет партию кровавой расправы, под визг и улюлюканье беснующейся толпы? Незабываемое зрелище. Стоя в толпе, невольно впитываешь страх, переходящий в злобу. Их лица перекошены ненавистью, из раскрытых ртов летит слюна, а на побелевшем лице осужденного застывает гримаса безотчетного ужаса.
В Скайриме не любят такой театральщины. Норды - народ добросердечный, хоть часто буйный, и воинственный — не видит радости в садистских расправах. Никто не вопит от пьяного восторга при тупом стуке секиры о шею, не кидается с кинжалом на еще трепыхающегося висельника, лишь бы быстрее растерзать его тело на редкие алхимические компоненты. А вот в Хай Роке такое сплошь и рядом. Я почти позабыл об этом, но Лотеринг ненадолго вернул меня в Даггерфол. Я стоял в толпе сектантов, окруживших эшафот, а на нем — четверо. Палач, проповедники и жертва. И все они выглядели безумно ненастоящими.
По обе стороны эшафота стояли они. Шивера и Григор — проповедники Пламенного Обета. И лик их был ужасен. Женщина в черно-красной, облегающей мантии, с вьющимися рогами, чёрной кожей и алыми, вертикальными зрачками. И жуткого вида урод, мутант, чей торс больше напоминал мышечную массу оранжевого цвета. Нижнюю часть его тела стягивал ярко-желтый пояс, переходящий в широкие серые штаны, заправленные в пару прекрасных кожаных сапог. Его искаженное лицо поразило удивительно чистыми, печальными глазами. Он рассматривал толпу, скрестив массивные обезьяньи руки.
Я аккуратно подвинул рослого орущего мужика и сумел как следует рассмотреть осужденную. Возле женщины в длинной бело-красной мантии, стояла стянутая бечёвкой рыжая девушка в монашеской рясе. Коротко-стриженные волосы растрепались, на красивом лице следы кровоподтеков и ссадин. Голубые глаза обращены в небо, а разбитые губы безостановочно что-то шепчут.
— Братья и сестры! — закричала женщина в бело-красной мантии. На бледном, морщинистом лице засияла блаженная улыбка фанатика. — Создатель, своей несправедливой жестокости отверг его детей. Он отрекся от братьев и сестер! Разделил и оставил нас! Но одержимый гордыней своей, не узрел он мудрости единения! В едином порыве мы, смертные и духи, брошенные дети одного отца, следуем за мудростью Адриана, ведомые светом сияющего сердца святой Пифии! Но есть среди смертных слепые и убогие, что сеют вражду и раздор среди детей Создателя! Эта женщина отказалась принять святую истину единения! — жрица указала на монашку, и ту пробила дрожь.
— Смерть жрице! — заорал кто-то в толпе и народ кровожадно завопил: — Смерть ей! Будь она проклята! Поругательница Пифии! Лгунья!
Григор развел руками и по толпе пробежала сине-зеленое свечение. Оно коснулось разума, успокаивая.
— Братья мои, — сказал Григор чистым, нежным басом. — Умерьте гнев.
Толпа почтительно замолчала.
Я покосился на Морриган, а она на меня. В оранжевых глазах ведьмы застыло недоумение, хоть настроение все еще было приподнятым. Она кивнула в сторону проповедника Григора и многозначительно подмигнула мне.
— Странный одержимый. Интересно, какой демон в нем сидит?
— А я смотрю тебе представление по душе? — хмыкнул я, пропуская мимо ушей речи жрицы.
Морриган хохотнула.
— Смотреть, как демоны сжигают монашку Андрастианской церкви? Такое и во сне не приснится. Ты посмотри на эту старуху злобную, — ведьма указала на жрицу. — Она искренне верит в бред, что льется из рта ее беззубого, — Морриган резко помрачнела и тихо выругалась. Белые стихи, постоянно проникающие в речь, раздражали молодую ведьму. — А знаешь, что более всего веселит меня?
— Даже не догадываюсь.
— То, что ни один из местных вонючих горожан не околдован. Оно, конечно, одержимые на эшафоте стоят, но чар кровавых нет и в помине.
Толпа вновь яростно завопила и Морриган не сдержалась: