— А третий не соврет?
— Соврет, но по его вранью можно осудить слова первых двух и составить общую картину. От реальной далекую, но уже не настолько.
— Ясно, — буркнул я, глядя на филей шлюхи.
— Нихрена тебе не ясно, — хохотнул вор. — По этому мы тебя и не звали в гильдию. Ты прекрасный боец, громила, но для тонкой работы не годишься. А громил у нас и так предостаточно.
— Вы не взяли меня в гильдию, потому что мне не по душе шастать по ночам и лезть в чужие дома. О чем я сразу и сказал.
— А мне разве по душе? — засмеялся вор. — Я мошенник, мое дело продать пузырек мочи как зелье или клячу как боевого коня. Не всем домушничать, знаешь ли.
Я тогда посмеялся, но после осознал истинность его слов. Все мои знания о Гварене и окрестных землях исходили из рассказов купца Богдана. Он описывал цветущие луга, теплый ветер и изумрудные кроны. Длинную каменую дорогу, полузаросшую травой и множество вырастающих из земли остовов — печальные следы погибшей цивилизации. Все это давно кануло в лету, сметенное безжалостной осенью и моровым дождем.
Мы ехали через темный и пожелтевший край, под низкими тучами, мимо печальных руин, в Гварен. Но прежде чем достигли его, наткнулись на Соломона.
— А вы не очень то разговорчивы, — хмыкнула Морриган. — Кажется, скучать я начинаю по обществу трепачей и нытиков.
Стен неодобрительно фыркнул.
— Воины вообще не особо разговорчивы, Морриган, — ответил я.
— И всю дорогу вы молчание храните? Не треплетесь о всяком, не обсуждаете жен, не хвалитесь победами? Не верю я.
Я не нашел что ответить. Она, конечно, была права. Разговор помогает в пути, особенно если впереди тяжелый бой. Мы говорим о старых друзьях, прошлых победах, о женах и детях, о шлюхах, что брали до марша. Обо всем, кроме того что ждет впереди. Посторонним это кажется странным, но таковы воины. Сейчас же я хранил мрачное молчание, во многом из-за Стена.
Я не понимал его. Не понимал его простой, но странной философии. Его взгляда на войну и мир, на труд и развлечения. В войне он не был человеком или мером — буйным и отчаянным, играющим с судьбой. Он не напивался перед схваткой, не возносил молитвы богам, не ревел в бою, изрыгая проклятья. Он словно двемерский центурион, исполнял заложенные хозяином функции. Свою роль машины убийства. О чем мне с ним говорить? Какие истории мы могли бы рассказывать друг другу? Какие песни могли бы петь?
— Ты слишком жестока к Алистеру, — сказал я, стараясь нарушить и впрямь тягостное молчание.
— Неужели? Разве достойно для мужчины так стенать и руки заламывать? Не лучше ли почтить память врага убивая жестоко?
— Не лучше. Есть время для мщения, есть время для скорби. Чрезмерная ярость может сыграть в бою злую шутку. Не стоит пренебрегать скорбью по…
— Это не имеет смысла, — вдруг сказал
Стен.
Мы с Морриган удивленно покосились на него, ожидая что он продолжит, но, вместо этого тот лишь хмыкнул.
— Что не имеет смысла?
— Скорбь, — ответил он. — Стенания по мертвым. Почести трупам. Молитвы и песнопения. Все бессмысленно.
— О, неверояный прорыв словесный! — воскликнула Морриган.
— Объясни почему, — заинтересовался я.
— Умирая, кунари умирает. Его больше нет и мертвое тело, лишенное разума, не может ни слышать, ни мыслить, ни чувствовать. Это просто кусок гниющего мяса. Оно не нуждается ни в похоронах, ни в почестях.
— А загробный мир? — спросил я.
— Нет никаких загробных миров, Страж. Есть только один мир, а за ним — ничто.
— Едва ли это так. По крайней мере один загробный мир я видел собственными глазами. Совнгард. Но это посмертие Нирна. У нас там все иначе.
— Опиши! — встряла Морриган.
— Я помню немногое. Был там не в себе. Помню лишь немыслимые небеса, бесконечно громадный пиршественный зал и хоровое пение. Души павших вечно пируют и дерутся, пока Шор не позовет их на последнюю битву.
«Против Пожирателя мира»
— Впечталяет, — хохотнула Морриган. — И что надо сделать, чтобы туда попасть?
— Достойно умереть в бою. И не важно, вор ты или маг. «Встретишь отважно достойную смерть и Тсун пропустит тебя по Мосту Китовой кости»
— Хороший загробный мир, — хмыкнул Стен.
— Эльфы считают иначе…
Я осекся, заметив на холме черный столб. Над ним осторожно кружили стервятники, будто бы не решаясь опуститься ниже.
— Там человек, — сказала Морриган. — На столбе.
Не ответил, лишь ускорив ход. И вскоре слова колдуньи подтвердились. Я остановился, удивленно рассматривая место изощренной казни. Высокий черный крест, вбитый в землю, связанный веревками человек, окровавленный и жалкий, несмотря на могучее телосложение. И гриф на земле, с перекушеным горлом.
Стен и Морриган поровнялись со мной и подняли взгляды на казненного.
— Распятие, — буркнул Стен. — Смерть предателей. Тевинтерская казнь. На Сегероне так казнят дезертиров.
— Этот гриф, — я кивнул на птицу. — Он перекусил ему глотку когда тот пытался выклевать глаза. Этот парень не хотел умирать.
Вдруг казненый застонал и медленно поднял на нас взгляд.
Покрасневшие, налитые кровью глаза впились в меня, будто прожигая насквозь. Но я не дрогнул.
— Тевинтерская мразь, — прохрипел он. — Пришел полюбоваться?
— Кто ты? — спросил я.
— Тот кто драл твою мать в задницу, ублюдок.
— Не додрал, она жаловалась, — хохотнул я. Проклятия и оскорбления умирающего казненного не способны прогневать. Разве что совсем уж тщеславных ублюдков. А этот парень был на волосок от смерти.
— Это храмовник, — фыркнула Морриган. — Видишь у него на плече татуировку?
Я кивнул, заметив едва различимый за свернувшимися пятнами крови пылающий меч ордена. А под ним надпись на древне ферелденском:
«Магия должна служить человеку, а не человек магии»
Перевод был несколько глубже, но Тина, смеясь, советовала воспринимать именно так. Я вдруг вспомнил ее лицо, свет в ее глазах и воспоминания о горящем замке ворвались в голову. Крики умирающих, алая пляска магии крови и мой враг, Адриан, не уступающий в скорости. Я не задумывался, как человек может быть настолько быстрым.
«Он не человек, болван. Давно пора бы это понять!»
— Пусть себе висит, — усмехнулась Морриган. — Поделом.
Но мне нужны были сведения. Через полчаса я должен прибыть в Гварен и мне очень не хотелось действовать в слепую. Потому я, игнорируя надувшуюся Морриган, приказал Стену разрубить веревки и освободить храмовника. Но прежде чем он смог говорить прошло несколько часов.
Мы сидели у костра, доедая остатки солонины. Сырые дрова источали едкий красноватый дым, пахло гнилью и свернувшейся кровью, а холодный ветер с каждым новым порывом противно заползал под одежду. Морриган молчала, бросая на меня враждебные взгляды. Стен хмуро точил топор, а освобожденный храмовник сидел у кромки пламени и не отрывая глаз следил за пляской огня. Он казался немного младше меня, хоть пережитые муки и оставили метки на его лице. Волосы поседели почти до белизны, моршины иссекли суровый профиль, тускло-зеленые глаза поблескивали в свете огня. Его звали Соломон Денеримский. Рыцарь-капитан.
— Прости, что оскорбил твою мать, — хрипло сказал он. — Я принял тебя за одного из этих ублюдков. Венатори.
— И как храмовник позволил схватить себя? — ядовито спросила Морриган. — Привычка красть детей и избивать безоружных подвела?
— Закрой рот, ведьма, — холодно прохрипел он. — И благодари Создателя что сама не встретилась с ними.
— Так значит это правда? — спросил я. — Пифия и ее воины победили армию храмовников?
Неожиданно Сломон захохотал. Сдавленно, болезненно, со слезами на глазах. Даже Стен удивленно обернулся, услышав этот безумный смех.
— Это… это они так сказали, да? Предатели?