— Ничего, через неделю ты привыкнешь, — сказала мать.
Они ждали автобуса на остановке за собором.
— Надо будет поговорить с Коннорсами. Их сын учится тут. Ну, и знает дорогу, — добавила она.
В автобусе, когда он наконец подошел, Колин сидел молча. Он смотрел, как мелькают за окном городские окраины, река, поля, рощи, вересковая пустошь.
— На обед я там буду оставаться? — спросил он.
— На второй завтрак, — сказала мать и добавила: — Не можешь же ты лишний раз ездить в такую даль. — Она поправила пакет, лежавший у нее на коленях. Тебе и без этого придется вставать ни свет ни заря. И возвращаться ты будешь поздно. Да еще домашние задания. На них полагается час. Нет, кажется, там написано — полтора.
Дома они развернули пакет с формой. По требованию отца он поднялся к себе и надел ее.
Он спустился в кухню и увидел лицо отца. Отец смотрел на куртку, на большую эмблему, вышитую золотой ниткой на кармане, на золотой кант по швам куртки, доходивший до воротника, на фуражку с пуговкой и на золотые полоски, на эмблему спереди, на широкий козырек. Он поглядел на носки с двумя золотыми полосками по отвернутому краю. Его губы раздвинулись. Он заулыбался.
— Ого-го! Я бы его и не узнал.
— Вот теперь он выглядит прилично, — сказала мать.
Стивен застыл в дальнем конце кухни.
— Ну, а это что значит? — сказал отец.
Он провел пальцем под эмблемой.
— «Лейбор ипс волаптас», — прочел он вслух.
— Не знаю, — сказал Колин и помотал головой.
— А в магазине вы не спросили?
— Нет. — Мать тоже потрогала эмблему и провела пальцем по желтой нити.
— Лейбор… — сказал отец. — И еще что-то. Ты думаешь, они там все лейбористы-социалисты?
— Ну уж нет, — сказала мать.
— Это ведь одна из самых старинных школ в стране. Понимаешь? — добавил отец.
Он перестал улыбаться и покачал головой.
— Я даже и не думал, что мы этого добьемся. Кем мы были, и погляди, чего достигли.
Как-то вечером он пошел к Коннорсам. Они жили на другом конце поселка в отдельном коттедже. Коннорс был высокий, сумрачный, белобрысый — он учился в этой школе уже четвертый год. Его отец подарил Колину регбистскую рубашку в золотую и синюю полоску и стоптанные бутсы. А Коннорс обещал в первый день довести его до школы и договорился встретиться с ним на автобусной остановке.
Когда Колин вышел, Коннорс вышел вслед за ним.
— Я, пожалуй, предупрежу тебя, — сказал он. — Отец говорит, что так будет лучше.
— О чем? — сказал он.
— Новичков в первый день ловят в туалете и обмакивают.
Он уставился на лицо Коннорса — тупое, тяжелое, с красными щеками, словно он разговаривал с ним откуда-то издалека.
— А как?
— Дергают цепь.
Он представил себе это и помотал головой.
— А еще что? — спросил он.
— Ну, иногда, — сказал Коннорс, — они суют твою голову в раковину, полную воды. И считают до десяти, очень медленно, а потом отпускают.
Все лето его преследовало это видение — унитаз и раковина. Он приучал себя держать голову под водой и медленно считал до десяти. Как-то утром мать застала его в такой позе. Вода из раковины плескалась на пол.
— Что ты делаешь? — сказала она.
— Ничего, — сказал он и добавил: — Умываюсь.
По вечерам в постели он приучался задерживать дыхание. В конце концов он решил, что вытерпит, а если нет — так захлебнется.
Блетчли теперь иногда ходил в форме своей новой школы. Она была проще и строже его собственной: только эмблема на куртке и на фуражке. Он надевал ее, когда шел в воскресную школу, или за покупками, или гулять с матерью. Ему купили новый ранец, и он сидел у себя на крыльце, вытаскивал свою линейку, свою ручку, свою готовальню и показывал их Ригену, который не сдал экзаменов и смотрел на них с оглушенным видом, а потом, когда Блетчли убирал их, все так же ошеломленно смотрел куда-то в сторону. Еще Блетчли купили подарок за то, что он сдал экзамены, — красный велосипед с белыми целлулоидными щитками и загнутыми вниз ручками руля. Каждый вечер он катался на нем по улице взад и вперед.
— Мы бы тебе тоже чего-нибудь купили, не беспокойся, — сказал отец, — если б не такие расходы. А тут то да се, и новый братик или сестренка не за горами, вот лишних денег и не осталось.