– Быстро ты, – прокашлял он и он вяло улыбнулся.
– Час на самолете.
– Заходи. Чай будешь?
– Буду.
– Сделай, ладно? Вот чайник, вот заварка. У меня температура, я в кровать.
– Конечно.
Мы лежали рядом, и мне было наплевать, что у него грипп. Я была рада, что он болеет и у него нет сил на раздирание меня на части. Я обвилась вокруг него, как самка удава, и тихо упивалась счастьем, боясь спугнуть. Максим провел пальцем по моей переносице, по брови, по волосам.
– Лен, – проскрипел он.
– Что?
– Скажи правду, с кем ты там спала, пока меня не было?
– Не поверишь – ни с кем. Глупо, я понимаю, но как-то не хотелось.
– Не верю.
– Я ж говорила. А ты? – зачем-то спросила я.
– Что – я?
– С кем ты спал в Питере?
– Обязательно отвечать?
– Ты сам начал.
– С Танькой спал. С Наташей, с Лизой и Надей.
Дыхание перехватило – ощущение спокойствия тут же рассыпалось.
– Вместе что ли? – бодрясь, продолжала я себя истязать.
– Ну да.
– А как это?
– Да вот так. Грибов наелись и ебались втроем.
– А с Танькой?
– Она сама ко мне приходить начала.
– Тебе она нравится?
– У нее фигура на твою похожа. Сиськи похуже – а так похожа.
– Буду считать, что это комплимент.
Я встала, оделась, взяла сумку.
– Ты что, Лен?
– Мне что-то нехорошо. Я хочу подышать.
Меня бросило в жар, наверное, снова поднялась температура.
Я вышла под моросящий питерский дождь и запрокинула лицо к тучам.
Я помню каждую нашу встречу, каждую деталь, все его фразы и запахи.
Я хочу впитать его движения и интонации, полуулыбки и полувзгляды, чтобы они остались во мне. Я готова покрыть свое тело татуировками из его слов, выполнять любые его прихоти. Прошло три часа, а я ни разу не перевернула страницу «Молота ведьм». Максим не замечает. Звонит телефон – он выходит на кухню. Смеется. Почему он не может общаться при мне? Опять, как он говорит, «одна знакомая». Очередная маленькая пытка. Я смотрю на него и сама себе удивляюсь – почему я не решаюсь ничего сказать? Сначала я пыталась говорить с ним, даже несколько раз удачно шутила. Удачно, потому что мне удавалось вызвать легкую ухмылку на его губах. Теперь не получается. У меня все время заплетается язык, я теряю мысль, поэтому могу объясняться только короткими фразами – да, нет, не знаю, ок. Он думает, что я идиотка. Мне хочется, чтобы он увидел меня с другими – как люди веселятся, когда я что-то рассказываю, как парни ищут общения со мной, как подруги уважают. Наверное, я и есть идиотка.
Навозная муха продолжает утробно жужжать, ей что-то мешает сесть.
У другого бы уже давно сдали нервы, и он бы гонялся за насекомым по комнате с мухобойкой. Максим в наушниках погружен в себя, не слышит, а мне все равно – я хочу посмотреть, что муха будет делать, когда окончательно выбьется из сил.
Прошел месяц после моей питерской поездки, когда Максим снова позвонил. Он сказал, что вернулся в Москву, и пригласил зайти, как ни в чем не бывало. Я сказала: «Ок». На самом деле он появился в тот момент, когда я собиралась ехать к нему и, если бы его не оказалось дома, лечь под дверью и ждать, пока он не придет. Было уже темно, когда я оказалась у него на пороге. В рюкзаке перекатывались баночки холодного чая. В квартире стояла густая влажность, хотя окна были нараспашку. Сквозь темные ветви деревьев мерцал Комсомольский проспект. В духоте сумерек то приближался, то удалялся комариный писк. Возле его головы замаячил комар – хлопок, Максим раскрыл ладони и элегантно снял мертвое насекомое. Я выставила банки чая на стол, Максим протянул руку: железный язычок щелкнул, выпустив шипение.
– Зачем пришла?
Он сделал глоток, его кадык поднялся и вернулся на место.
Я почувствовала, как обжигает сосуды новый прилив боли.
– Ты же сам позвонил.
– А, да. А так бы не пришла?
Он посмотрел на меня исподлобья.
– Не знаю, – соврала я.
– Понятно. Иди сюда.
Он поманил меня к себе и посадил на колено.
– Зачем тебе все это? Ты что, любишь меня?
Резко защемило в солнечном сплетении. Я не знала, что ответить.
– Почему ты все время молчишь?
– Зачем ты спрашиваешь? – сказала я, чтобы что-то сказать.
– Хотелось бы знать, зачем тебе это.
– Не знаю. Не знаю точно.
– Врешь, ты меня любишь. И ты это знаешь. И я.
Он приблизил свое лицо к моему, я вдохнула запах благовоний с его кожи, и прошептал мне на ухо:
– А я не люблю тебя, я тебя не люблю. Поняла?
Внутри вспыхнуло и забурлило, как будто влили плавленый свинец.
– Поняла, – улыбнулась я. Он ждал, а я невозмутимо смотрела на него. Я могла бы сейчас так же спокойно встать и выйти из окна.
– Ты странная. Я же говорю, что не люблю тебя. Тебе все равно?
– Да. Мне все равно. Пойдем спать.
Он перенес меня на диван, сжал и трахал, пока мы вместе не кончили: он – стиснув зубы, а я – обливаясь слезами. Он отпустил мои предплечья, на них алыми пятнами отпечатались его пальцы, потянул на себя одеяло и отвернулся к стене. Рядом пронзительно запищал комар. Еще один писк, более тонкий, присоединился к нему. Потом еще. Убийственный комариный хор. Я терла мокрые ресницы и думала, что большего унижения испытать невозможно, но это оказалось не так.
– Максим, дай одеяло, пожалуйста.
– Чего тебе надо? – не понял он спросонья.
– Одеяло, одеяло мне надо. Хотя бы кусочек маленький.
– Иди на хуй, – буркнул он.
Меня хлестнули эти слова больнее, чем все, что он говорил до этого.
Я вскочила.
– Что ты сказал?
– Иди на хуй, дай поспать, – спокойно повторил он, не открывая глаз.
– Как ты смеешь мне такое говорить? Ну-ка извиняйся.
– Ты в своем уме? Успокойся.
– Извиняйся, или я уйду.
– Уходи.
Я встала и начала медленно одеваться, в надежде что он попытается меня остановить. Он накрылся с головой и, казалось, снова уснул. Я вышла на лестницу и захлопнула дверь. Уселась на холодные ступеньки. На щиколотке и плече выступили красные бугорки.
Я нажала на них ногтем крест-накрест. Не помогло. «Рассвет, наверное, через час, метро – через два», – прикинула я, расчесывая комариные укусы. Я поднялась, приложила ухо к двери. Тишина, потом хлопок. Значит, не спит – комары мешают, а может, он ждет, что я вернусь? Нет, он не ждет. Я нажала кнопку звонка. Он открыл. – Не могу уйти.
Он усмехнулся, прошел в комнату и лег, полностью завернувшись в одеяло. Я разделась и легла рядом, сложив руки на груди, как покойница. Я глядела в потолок, вслушиваясь в комариный писк. Меня не было, как комара, которого он раздавил. Я лежала и думала, что отдала бы мизинец, чтобы освободиться от этого чувства. Все тело было покрыто липкой пленкой и чесалось, заснуть так и не удалось. Когда с Комсомольского проспекта донеслось дребезжание первого троллейбуса, я поняла: самое прекрасное, что есть в любви, – это боль.
Я сижу на скрипучем диване цвета морской волны во время шторма, собака на невидимом поводке. Хочу рассказать ему про свой сон с клоуном, порошком и длинноволосой девушкой. Опять звонит телефон. Максим смотрит на номер и сбрасывает звонок. Когда он говорит по телефону – он другой. Или это другие с ним другие? Я тоже хочу стать другой. Я мечтаю стать с ним хотя бы такой, какая я с другими.
Грубое жужжание навозной мухи проникает в уши. Она не прекращает свою битву с препятствиями. Вот три шероховатых удара о стекло, о стену, о лампу. Дура. Она тыкается в поверхности, отскакивая от них, как пузырь в невесомости. Я неподвижно, одними глазами, слежу за ее траекторией. Внезапно муха проделывает петлю, входит в штопор и исчезает в чашке Максима. Жужжание резко обрывается, будто вырвали шнур из розетки. Выжидаю, но муха не показывается. В комнату просачиваются отдаленные звуки: шум проспекта, птичье чириканье за окном и ровный ритм из наушников. Хочется заглянуть в его чашку и убедиться, что тело навозной мухи там, но я не шевелюсь. Я знаю, что она кляксой плавает в соке, бессмысленно перебирая ворсистыми лапами, балансируя на пергаментных крыльях. Она пытается выплыть, но соскальзывает с вертикальных стенок чашки и ослабевает. Максим поглощен рисованием, единственный свидетель смерти мухи – я. Наверное, нужно ему сообщить. Как? Перебираю варианты. К примеру, вскочить и закричать: «Муха, муха, к тебе в сок попала муха!» и сделать полные отвращения глаза. Или, наоборот, хладнокровно подойти, вылить его сок в раковину, а потом выдать каламбур типа: