– Верно.
– А если они не вылезут?..
– Тогда не знаю. Я даже не знаю, имеет ли все это какое-нибудь отношение к мертвому червю. – Я с безразличным видом пожал плечами. – Однако это – самая непонятная вещь в здешних местах, поэтому мы начнем с нее.
– Понятно, – сказала Уиллиг. – Только на самом деле вы заняты другим: думаете, достаточно ли надежная у вас защита.
– Нет, я думаю, достаточно ли надежно я защитил всех вас. О себе я не беспокоюсь.
– О?
– Разве вы не знаете? Я уже мертв. Согласно закону средних величин я умер четыре года назад и умирал с тех пор по меньшей мере шесть раз.
– Для мертвеца вы чересчур бодро выглядите.
– Это вам только кажется, – парировал я и после паузы добавил: – Иногда я думаю, что с возрастом становлюсь мудрее. Потом понимаю, что нет – ума не прибавляется. Просто я становлюсь осторожнее. А потом до меня доходит, что и это не так. Просто во мне накапливается усталость.
Уиллиг понимающе кивнула.
– Только так и можно дожить до моих лет.
– М-м-м, – протянул я. – Сильно сомневаюсь, что когда-нибудь доживу до ваших лет. Если, конечно, в корне не изменю свою жизнь. – Нахмурившись, я задумался. – Честно говоря, я думаю, что больше никто не достигнет вашего возраста. Заражение будет постоянно держать нас на уровне отставших в развитии шестнадцатилетних подростков – запуганных, отчаявшихся и одиноких.
Уиллиг покачала головой.
– Мне так не кажется.
– Завидую вам. Вы – из другого мира. Вам достаточно лет, чтобы помнить, как он выглядел раньше. А я не помню. Не вполне помню. Школа, телевизор, я опробую компьютерные игры моего отца – вот и все. А потом все разом оборвалось…
Я с горечью уставился в кружку с эрзацем; с виду он был таким же отвратительным, как и на вкус.
– Хотите знать правду? – рассмеялась Уиллиг. – Стыдно признаваться, но служба в армии и борьба с вторжением стали самыми яркими событиями в моей жизни. Наконец я почувствовала, что в этом мире что-то зависит от меня. Я получаю удовольствие от жизни. Моя работа нужна. На меня надеются. Никто не говорит, что я ничего не умею. Теперь я участвую в большом деле. Эта война – самое лучшее, что мне когда-либо пришлось испытать. Я не хочу, чтобы она продлилась хоть один лишний день, но когда она закончится, мне будет ее не хватать.
– Уиллиг, – сказал я, – позвольте сообщить вам плохие новости. Или, вернее, для вас – хорошие. Эта война никогда не закончится. Самое большее, чего мы достигнем – это вооруженного противостояния. С того самого момента, как первая хторранская спора проникла в атмосферу Земли, мы пребываем в состоянии борьбы не на жизнь, а на смерть. И до тех пор, пока на этой планете останется хоть одно хторранское существо – должен вам сказать, что я даже предположить не могу, каким образом можно вырвать их с корнем, – до тех пор борьба не на жизнь, а на смерть будет для нас повседневной реальностью.
Уиллиг кивнула.
– Я это знаю. – В ее тоне появилась небывалая серьезность. – А теперь позвольте сообщить кое-что вам. Перед войной девяносто процентов людей – нет, девяносто пять – жили как трутни. Как зомби. Они ели, спали, делали детей. Других потребностей у них не было. Да у большинства и мысли не шли дальше завтрашнего обеда. Жизнь перестала быть жизнью; осталась только еда, деньги, время от времени секс – и больше ничего. В лучшем случае появлялось желание заполучить новую игрушку. В худшем – мы имели десять миллиардов профессиональных потребителей, пожирающих Землю. Может быть, не с такой скоростью, как хторране, но достаточно быстро. Вам хочется поговорить о качестве жизни перед заражением? Хорошо. Некоторые из нас ели хорошую пищу, пили чистую воду, у нас были сухие простыни и теплые сортиры. Мы имели под рукой три сотни развлекательных и музыкальных каналов. Наша работа тоже передавалась по каналам, так что мы даже могли не выходить из дома, если не хотели. И это жизнь? По-моему – нет. Это существование. Едва ли жизнь человека может быть более пустой и бессодержательной. Большинство из нас преследовало мелкие цели. Не переживало никаких истытаний, не рисковало, не стояло на распутье. Мы умирали от скуки, томились – и бежали к телевизору каждый раз, когда происходил по-настоящему острый кризис или авиакатастрофа, потому что это, по крайней мере, давало нам шанс хоть вчуже пережить участие в чем-то значительном.
Да, я знаю, что погибло огромное количество людей, – продолжала она. – Больше, чем можно себе представить. Да, я знаю, что большинство выживших настолько подавлены горем, чувством вины и одиночеством, что самоубийства стали главной причиной смертности. И еще я знаю, что мир полон зомби, не имеющих силы воли покончить с собой, и ходячих раненых, которые не могут смириться с тем, что жизнь перестала быть неотъемлемым правом.