Он прячется от Гарта на кухне, чтобы не помогать ему портить оружие. Май делится предположением: они накручивают друг друга своим присутствием, даже пока не разговаривают.
– Я могу увести Гарта и попрошу еще раз показать город, – предлагает она.
– А я останусь с ней? Миртл меня недолюбливает.
– От нее можно сбежать. Она на коляске.
– Когда ты успела стать такой… расчетливой?
Уже три года в местном кинотеатре каждый день показывают один и тот же фильм. Старую картину, которую удалось восстановить, склеить чуть ли не по кадрам и запустить на пленочном проекторе. Цифровое кино, как и книги, затронула всеобщая путаницы. Оно превратилось в месиво пикселей. Разговаривали о загадочном умельце, которому удавалось восстановить изображение, но даже секунды реконструированного видео требовали долгой работы. Собрать пленочный фильм оказалось проще. О том, насколько реконструкция соответствовала оригиналу, можно было только гадать.
Пусть показывают всегда одно и то же, каждый сеанс зрители занимают не меньше половины зала. Среди них обычно не больше десяти человек, которые, как и Май, видят фильм впервые. Никто из городских не идет в кино за новизной. Сюда приходят ради повторения. Чтобы одновременно с героями проговаривать фразы, отбивать пальцами ритм монтажных склеек и предсказывать, что произойдет в следующем кадре. Ради уверенности в том, что случится. Поэтому Гарт и привел Май в кино.
В фильме есть один изъян, который делает повторение неполным. Это финал, который так и не был восстановлен полностью. Он оборван на полуслове, зависает на последнем кадре. Хоть история рассказана до конца, многие зрители замечали, что фильму чего-то не хватает: ухода в темноту, титров, финальной музыки. Поэтому сюда приходят еще и для того, чтобы найти подтверждение собственной теории о завершении фильма после этой сцены, настоящей концовке, скрытой за оборванным ложным финалом.
Май смотрит кино, почти не слушая шепота Гарта. Он сидит рядом и радостно стучит по подлокотнику, когда начинается сцена, которая ему нравится. Зачарованная движением, красками и музыкой, Май не злится на него за пересказ сцен, которые вот-вот произойдут. Она будто смотрит фильм дважды: впервые и уже припоминая моменты, которые случатся через полминуты.
На коленях у девушки лежит бумажное ведерко с сушеными яблоками и орехами в меду, но она почти не прикасается к ним. Только Гарт иногда запускает руку в ведерко, а спустя мгновение зал заполняет хруст. После первой половины фильма бывший поэт начинает улыбаться, а за сорок минут до конца смеется над шуткой, которую слышал уже несколько сотен раз.
Май признается, что кино ее немного напугало. Это что-то совсем отличное от книг, которые она читала у книжника. Живые люди будто бы здесь, но далеко. Она видит их, она слышит их, в отличие от героев книг, чьи голоса и лица не столько на страницах, сколько в ее голове. И все же, персонажей фильма здесь нет.
Кино заканчивается и в пустоте повисает последний кадр. Май говорит Гарту, что такой финал похож на внезапное прощание, несчастный случай, в котором погибает близкий человек. Девушка смотрит на погасший экран и нерешительно просит Гарта оказать ей одну услугу.
– Капельницы почти иссякли. Ты сможешь вновь наполнить их?
Книжник дергается от неожиданного голоса за спиной. На тыльной стороне его ладони появляется розовая линия ожога. На сковороде шипит масло и нарезанные овощи.
– Как только закончу с обедом, – говорит он и прикладывает к ожогу холодное лезвие ножа.
– Чем здесь пахнет? Он опять курил? – Миртл шумно вдыхает воздух.
– Не понимаю, о чем ты. Может, что-то подгорело. Давай я открою окно, если тебе чудится запах дыма.
– Не надо… Я правильно понимаю, что не являюсь объектом твоей симпатии?
Миртл подъезжает к обеденному столу. Колесики ее кресла тихо скрипят.
– Представь, что я задаю тебе этот вопрос. Мы действительно будем об этом говорить?
– Разумеется, нет. Мясным блюдам в готовящемся обеде не найдется места? Почему?
– Привычка. Стараюсь экономить. Никогда не знаешь, привезет ли самолет мясные консервы.
– Скупое сердце, – морщится Миртл. – Не лучше ли перестать нести бремя затворничества? Сменить уединение на шумные мостовые, горячую воду, стабильное электричество и достаточный доступ к продуктам? Более не потребуется высматривать и выслушивать самолет как манну небесную.
– С этим не поспоришь. И я не буду.
– Что ж… Не желаешь тогда рассказать о началах своего искусства? Как ты решил изучать бонсай, выращивать их? Ты ведь делал это для себя, осмелюсь предположить? Хотя, если позволить мысли широкий полет, я бы сказала, что и книги ты начал восстанавливать, чтобы найти нужные тексты о деревьях и медицине. Или в прошлом, столь далеком, что кажется чужим, ты был врачом? Хирургия книг… сначала разобрать, потом сшить. Бонсай задают направление роста, как выравнивают сломанные кости.