– ЯСНО.
Мужчина идет обратно в здание. У порога он поворачивается и машет гостям рукой.
– ПРОХОДИТЕ ВНУТРЬ.
Зубы, язык, горло
Май медленно пьет бульон, сваренный на кости. Она морщится от вкуса зайчатины, но съедает свою порцию. На десерт ей достаются две таблетки аспирина и парацетамол. В старом кресле, обивка которого порвалась в десятках мест, она слушает разговор двух мужчин и, за неимением лучшего, засыпает. На ее лице выступают большие капли пота.
Они сидят в комнате, которая кажется тесной из-за громоздкой аппаратуры: нескольких крупных микшерных пультов, стоек и стеллажей, заполненных кассетами и дисками, коробок с проводами, наушниками и микрофонами, звуковых мониторов и усилителей. Окна в комнате закрашены белой краской, изнутри ее освещает только лампа без абажура. Она стоит на столе, рядом с пультом, стойкой с микрофоном и небольшими колонками. Из этих колонок звучит голос мужчины. Немного подрубленные высокие частоты делают его речь грубее. Мужчина говорит, что его имя Айзенкрейн.
Он говорит, что с детства у него был странный голос. Неприятный, будто играемый на расстроенном инструменте. Его не любили. Даже родители. Возможно, особенно родители. Им было сложно разговаривать с ним. Единственная память о маме и папе: искривленные гримасами лица, когда он что-то говорил. Кажется, пытался рассказать шутку. Семья Айзенкрейна жила здесь, в городке у заброшенного туристического комплекса. Потом папа пропал, а мама покончила с собой. Потом городок опустел. Многие люди ушли в Город. Айзенкрейн остался здесь из-за страха. Он уже давно заметил, что голос предает его.
Все началось с зубов. Они росли в разные стороны, не помещались во рту, ломались, резали язык и щеки острыми краями. Приходилось постоянно сплевывать кровь. Он вырывал зубы, но они вырастали вновь. В моменты, когда он позволял себе единственное развлечение, разговоры с самим собой, его речь напоминала булькающее шипение. С тоской он думал о том, что даже на такие разговоры ему нужно спрашивать разрешение. Другой странный симптом: телефоны, телевизоры и радио в его присутствии вместо музыки и звуков выдавали только помехи. Потом ему изменил язык. Он каменел в один день, в другой превращался в желе. Разговаривать с собой вслух не получалось, но Айзенкрейн говорил про себя. Ему казалось, будто он слышит собственный голос. Обломки мыслей и фраз иногда возвращались откуда-то снаружи.
В одну из ночей ему снился абстрактный вязкий кошмар, в котором его соседом стал призрак. Айзенкрейн попытался вырваться из сна, распороть его воплем. Но язык, вместо того чтобы бросить крик, нырнул куда-то в горло. Айзенкрейн проснулся от душащего спазма, схватился за шею. Когда он попытался заговорить, кровь пошла горлом и над кадыком будто что-то оборвалось. «Я проснулся и подумал, что в моем доме живет кто-то еще, кроме меня» – он услышал первую строку своего сна из мобильного телефона, который положил на столик у кровати. Его собственный голос, немного заикающийся и запинающийся, раздавался из динамиков. Следующую строку, которая прозвучала в его голове, телефон не повторил. Потребовалось время, прежде чем Айзенкрейн нашел свой голос, спрятавшийся на одной из радиочастот.
Он широко распахивает рот и растягивает уголки губ пальцами, чтобы книжник увидел покрытую порезами полость рта, с неровными кривыми обломанными зубами, и язык, похожий на протухший кусок мяса.
Он говорит, что много раз думал о том, чтобы взять винтовку, зарядить ее одним патроном, упереть ствол себе в нёбо, спустить курок большим пальцем ноги и вырастить красный цветок на стене, но его ждет работа. В этой радиостанции, которая раньше обслуживала туристический комплекс, он устроил диспетчерский пункт и принимает сигналы пилотов. Многие из них добровольцы, которые летают по выбранным маршрутам и пытаются хоть как-то удержать этот мир вместе с помощью еды, мыла, медикаментов, одежды, инструментов, электроники из заводов, ферм и мелких производств, которые продолжают работать вопреки тому, что мир необратимо меркнет и размывается.
У Айзенкрейна нет сводок о погоде, необходимых маршрутов и схем, чтобы точно направлять полет. Все попытки составить полетно-маршрутную карту провалились, потому что приметы и ориентиры ненадежны. Как, например, эта река поблизости. Согласно картам, она должна быть на расстоянии двух километров отсюда.
Говорить, вопреки предательству его голоса – вот и все, что может Айзенкрейн. Он помогает пилотам пережить одинокие часы полета, поддерживает разговор, ограждает от столкновений друг с другом и по цепочке передает сообщения между ними. Часто он застает в эфире смерти пилотов. Самолеты попадают в грозу, во мраке ночи налетают на одну из вышек или небоскребов, на которых давно погасли сигнальные огни. Для многих пилотов голос Айзенкрейна стал последним, что они услышали. Весь следующий день в эфире он без конца повторяет сообщение о смерти.