— Поехали, — едва сдерживая волнение, сказал Антон и, не расплатившись, выбежал из бара.
Глава 40
С портретом подозреваемого в убийстве коллекционера Борисова, нарисованного свободным от многих предрассудков художником Маргеладзе Александром Юрьевичем, Антон поехал к своему другу, профессору Яковцову Евгению Павловичу.
Хирург от бога, Яковцов, будучи главврачом большой больницы, администрированием занимался мало. В отличие от многих своих коллег, добившихся определенных успехов в карьере, он был назначен главврачом не за выдающиеся услуги, а за феноменальное мастерство хирурга, огромный авторитет среди своих коллег и заслуженное уважение пациентов. Он был моложе отца Антона, но для самого Антона значительно авторитетнее. Так как чисто по-человечески был гораздо добрее и бескорыстнее. Он не исповедовал правило «Лечиться даром — даром лечиться». Он был человеком широкой души и прогрессивных взглядов.
Ежедневно оперируя по несколько больных, Яковцов радовался, как ребенок, каждой удачной операции и воспринимал как личную трагедию каждую неудачу. При этом он был прекрасным мужем для своей красавицы жены, хорошим отцом своим детям и верным и преданным другом для своих друзей. Антон гордился дружбой с таким человеком и не уставал повторять, что если клятву Гиппократа придумал сам Гиппократ, то Пироговы, Амосовы, Шалимовы и Яковцовы, неукоснительно исповедуя ее как молитву, донесли до наших дней, не опошлив и не извратив ни одной буквы. На этих и других добросовестных людях держится сегодня вся наша многострадальная медицина.
Глава 41
Антон знал, что в милиции, где он уже много лет работал, людей, подозреваемых в совершении преступлений, бьют. Он знал и то, что некоторых даже пытают. Он только не мог понять одного. На календаре двадцать первый век. Загнивающие америкосы придумали электрический стул. Они же придумали и детектор лжи. Мало того, этот самый детектор лжи уже много лет стоит на страже закона и порядка. А у нас депутаты до сих пор не могут подвести под использование полиграфа законодательную базу.
Министры внутренних дел приходят и уходят, а показатели раскрываемости, будь они прокляты, остаются! Ведь все, казалось бы, предельно просто. Уберите показатели и сроки раскрываемости, расшифруйте каждому следаку понятие презумпции невиновности — и истязания сразу же уйдут в небытие. Оставьте прокуратуре единственную свойственную ей функцию — надзирать. Заберите у нее кормушку под названием «следствие», и будет порядок. Не только зачитывайте, но и дайте задержанным воспользоваться своими правами на защиту, и не будет беспредела! Все просто, все на поверхности, но до сих пор бьют, пытают, истязают, убивают даже — и ни одна сволочь за это не пострадала!
Весь этот правовой винегрет пронесся у Антона в голове, когда он увидел в обезьяннике дежурки Батона. Задержанный карманник с такой надеждой и мольбой смотрел на Антона, что тот не выдержал и попросил доставить Батона к нему в кабинет.
Когда Батона привели, Антон снял с него наручники и долго не мог успокоиться, глядя на избитого, измученного и сломленного человека. Под грязными ногтями некогда музыкальных пальцев запеклась кровь. Лицо было чистым, но все тело синим. Его били валенком, в котором была двухкилограммовая гантель. По словам Батона, мочился он кровью, так как одна почка поплыла, а щель между зубами была выпилена маникюрной пилкой.
Батон, задыхаясь от рыданий, рассказал Антону, что признался в нескольких убийствах и грабежах.
— Антон Януарьевич, вы же знаете, я «щипач». Я от мокрого так же далек, как натурал от пидора. Зачем мне на старости лет этот геморрой?! Завтра повезут на выводку, на хату коллекционера закреплять показания на камеру, и гаплык. Потом в суде не отмоешься. Загрузят, что сухогруз, мокрым дерьмом по ватерлинию, и плавай себе, Батоша, капитаном вечного плавания.