Это моя вина. Она умерла из-за меня! Из-за моих тупых понтов! О чем я вообще думал?!
– Прости меня, – бормочу я, все еще приходя в себя.
Вроде отпускает, но трясти начинает только сильнее. Женя вцепляется в меня своими ледяными руками, а когда я поднимаю ее, обхватывает мою шею и утыкается в нее носом, продолжая громко истерично плакать.
– Все хорошо, – наговариваю я и несу ее в баню. – Все хорошо, ты жива, все в порядке. Ребра болят? Жень?
– Грудь горит, – через всхлипы сипит Женя. – Там… Ноги свело. Обе-е-е… – хнычет она протяжно.
В бане я открываю парную, чтобы в предбаннике стало теплее. Сажусь с ней на лавку и укрываю ее двумя большими банными полотенцами. Сижу, покачиваюсь, как китайский болванчик. Как когда нянчил племянников. Поглаживаю ее по спине и воспроизвожу белый шум, пока нас обоих не перестает колошматить.
– Почему ты извинялся? – шепчет Женя. – Не хотел меня спасать, но в последний момент передумал? – она тихо хмыкает, намекая на шутку.
– Потому что дебил, – приглушенно рычу я. – Этого вообще не должно было произойти. Нужно было сказать, что шансов выиграть спор у тебя нет.
– Какая ерунда… ты же не толкал меня, я сама. Слабоумие и отвага. – Теперь хмыкаю я, а Женя вздыхает. – Ты спас меня больше раз, чем я тебя, – говорит она завистливо и целует меня в щеку. Точнее, прислоняется к моей щеке губами и носом и долго не отстраняется. А я прикрываю глаза и пытаюсь запомнить, как это, когда они теплые. Когда живые. – Спасибо тебе, подполковник. Больше никогда не буду с тобой спорить. Я умерла, да?
– Если пульс и был, я его не нащупал.
– Я умерла… – растерянно бормочет Женя. – Это страшно. А ведь я даже не успела тебе сказать, что в сейфе нет папиного ружья. Думала, потом скажу, после того как подурачимся с этим стрельбищем. А потом могло и не быть.
Она едва говорит. То шепчет, то сипит. Если бы она не была так близко, я бы, наверное, не услышал. И уж точно не прочувствовал ее оторопь. Это и в самом деле страшно. Я перестремался конкретно, не помню себя в подобном предобморочном состоянии.
– Нет ружья? – спрашиваю я, заполняя паузу.
– Нету… Мне с вещами не отдали, я решила, оно в сейфе. А он один на все, мое рядом. Столько воспоминаний, я не решалась… до сегодня.
– Я тебя услышал. А теперь услышь и ты меня. Я несу тебя в дом, ты переодеваешься в сухое, собираешь немного вещей, и мы едем в ближайшую больницу.
– Что? Зачем? – пугается Женя. – Я в порядке, только дерет все в груди, но это же пройдет, правда?
– А если я тебе ребра сломал? Или еще какая херня… Нет, не спорь даже. Нужно убедиться. Передам тебя в руки профессионалов, вернусь сюда и дождусь криминалиста. Ты ничего не упустишь.
– Я поеду, но при одном условии, – говорит она, отведя взгляд.
– Я смотрю, ты прям мастер шантажа, – я недовольно кривлю губы.
– Да нет, просто… не хочу ничего упустить, понимаешь? Это слишком важно для меня.
– Давай чуть больше конкретики.
– Не докладывай о происшествии. Меня депортируют силой, – морщится Женя и преданно заглядывает мне в глаза. – Обещаю, больше никаких сумасбродных поступков.
– Обещаешь? – хмурюсь я.
– Честное пионерское, – заверяет Женя, хлопая длинными ресницами.
Ну вот как тут не поверить?
– Ты, пионерка, – шикаю я на нее, а она изворачивается и снова припадает к моей щеке, прошептав:
– Спасибо…
Несколько напрягает огромный камень на ее помолвочном кольце, впившийся мне в шею, но диагноз можно ставить и без поездки в больницу.
Я официально поплыл. Надеюсь, не кверху брюхом.
Глава 4. Мирон
С рассветом, на пару с криминалистом, выдвигаемся на место обнаружения тела. Сергей Малинин поглядывает на меня такими хитрющими глазами, что я заранее предвкушаю, какие разговоры пойдут по управлению. Но его настрой резко меняется, когда на берегу он поднимает в воздух квадрокоптер.
– Весьма любопытно, – констатирует он, посадив «птичку». – Да епрст, – кривится криминалист, убрав несколько камней с подозрительного участка и копнув землю. – Зелено тут у вас.
– Кровь? – уточняю я.
– Походу, – бубнит Сергей себе под нос. – И сравнить не с кем. То круги вокруг да около нарезает, а как реально дело пошло – хвостом крутанула и вспоминай, как звали. Бабы…
Я только руками развожу, мол, а что поделать. Самого аж выкручивает. Как она там? Все ли в порядке? И позвонить тянет, и рано еще. Написать вроде можно, но вдруг разбужу? Тоже не дело.
– Она расческу оставила, – говорю я заранее заготовленную фразу. – Можно взять образец, чтобы не стопориться. С устного разрешения. Потом уже подпишет бумажки.