«О чем ты думаешь?!», – ругаю я себя мысленно.
– Знаешь, что странно? – спрашивает Мирон уже в машине.
– Что? – любопытничаю я, рассчитывая на новую мысль по нашему расследованию.
– Как так вышло, что в таком маленьком городе мы ни разу не пересекались до этого?
– Может и пересекались, просто ты меня не заметил, – отвечаю я первое, что приходит в голову.
– Невозможно, – заявляет он убежденно и, проверив, пристегнута ли я, трогается.
Или он просто посмотрел на мою грудь?
– Признавайся, последние шесть лет ты из дома вообще не выходила? – развивает Мирон тему.
– Почему шесть?
– Я ж переехал. Ты меня слушаешь вообще? – делано оскорбляется он и надолго поворачивает голову.
– Просто забыла, – улыбаюсь я от смущения и зачем-то поправляю прическу, которой нет и в помине. – Нет, наоборот. Я скорее редко появлялась. Я же ландшафтный дизайнер, работаю в основном за чертой города. Кто-то тоже не слишком-то внимателен… – добавляю я саркастично.
– Туше, – посмеивается Мирон. – Я видел на базе за главным зданием сад. С прудом. Твоя работа?
– Это мой тренировочный цех, – фыркаю я.
– Тренировочный? – изумляется Мирон. – Выглядит потрясно.
– Ты не видел его, когда я только начинала, – хихикаю я над своими воспоминаниями. – Мне было где-то восемь. И на месте пруда красовалось старое корыто, обложенное камнями и мхом. Вокруг торчали засохшие ветки, которые я просто повтыкала в землю, а в самом корыте плавал дохлый окунь.
Мирон сначала громко гогочет, а потом добавляет с трагическими нотками, участливо коснувшись моей руки:
– Не вини себя. Ему просто было одиноко.
– Думаешь? – хмыкаю я. – Мне вот кажется, причина была в том, что я сперла его с кухонного стола уже выпотрошенным.
– А ты вообще не перед чем не остановишься, да? – через смех спрашивает он.
Мы делимся воспоминаниями из детства всю дорогу до города. Под конец пути от смеха у меня начинает сводить челюсть и живот, и не покидает мысль, что это один из самых искренних разговоров в моей жизни. С ним так легко! Я не боюсь выглядеть глупо или быть неверно истолкованной, а его смех такой живой и заразительный, что невозможно не ответить взаимностью. И в какой-то момент я ловлю себя на том, что глаз с него уже не свожу. Как завороженная считываю каждую его реакцию, радуюсь каждой улыбке, которую смогла вызвать и с недоумением вспоминаю нашу первую встречу. Никогда бы не подумала, что он может быть таким.
– Я насмеялся на годы назад, – с улыбкой констатирует Мирон, заезжая во двор новенькой девятиэтажки бизнес-класса на берегу реки. – Ты чудо, Жень.
– На годы назад? – переспрашиваю я.
– Непростой был период, – грустно улыбнувшись, поясняет Мирон. – Но, надеюсь, уже закончился.
Он паркует машину у подъезда и снова смеется, взглянув в зеркало заднего вида. Потом быстро отстегивается и успевает только выйти и наклониться, как на него с разбега набрасываются два мальчика лет пяти-шести, похожие друг на друга как две капли воды. На него, к слову, тоже. Что странновато, но легко объяснимо. Это племянники, о которых он говорил.
– Здорова, мужики, – довольно кряхтит подполковник, легко подняв обоих на руки.
Потом он разводит руки чуть в стороны и наклоняется, чтобы поцеловать в щеку очень красивую девушку с копной каштановых кудряшек, собранных на затылке в объемный неряшливый пучок. На ней большие очки для зрения и уютный спортивный костюм с короткой кофтой, подчеркивающий все прелести фигуры. А еще, она такая загорелая и милая, что когда начинает улыбаться, кажется, будто кто-то включает второе солнце.
И я. Угрюмая темная туча, невольно сравнивающая ее с собой.
Мирон тащит пацанов к багажнику, а девушка наклоняется у дверцы со стороны водителя и говорит приветливо:
– Анфиса. Жена брата.
– Женя, стажер! – шумит вместо меня Мирон. Я оборачиваюсь и вижу, как он дарит мальчикам по машинке с огромными колесами, поставив их в багажник.
– Спаси-и-и-бо! – восторженно тянут дети в два голоса. – Мама! Смотри!
– Ммм, пятьсот сорок пятая машинка, – иронизирует Анфиса, подходя к ним поближе, чтобы заценить подарки. – И пятьсот сорок шестая. Какая прелесть. А когда ваш дядя подарит нам отдельную квартиру под уже подаренные им игрушки?
– Вроде в очках, – сощуривается Мирон, присматриваясь к Анфисе. – Это я, Мирон! За новой хатой – к Тихону, мое дело маленькое – баловать. Как ты вообще своих пацанов отличаешь, если меня от брата не в состоянии?
– На ощупь, – хихикает Анфиса и треплет детей за еще пухленькие щечки.
– А это что? – Мирон опускает мальчишек на асфальт и склоняется над Анфисой. – Грязь, что ли? – Теперь он слюнявит указательный палец и тянется им к ее лицу.