– Когда мы пойдем на место, где нашли папу?
Я опускаю вилку и раздраженно смыкаю зубы. Теперь она будет щелкать у моего носа воображаемым кнутом?
Я двигаю челюстью, унимая внутреннего беса, скашиваю взгляд и интересуюсь:
– Доесть можно?
– Я не к тому, что нужно все бросить и нестись туда сломя голову, – поясняет она без гонора, чем, признаться, удивляет. – Просто хотела узнать, есть ли какой-то конкретный план действий.
– Завтракаем и выдвигаем, – отвечаю я спокойнее и киваю на лавку напротив. – Рассказывай.
– Почему я пытаюсь лбом пробить стену? – хмыкает девчонка, устроившись напротив. – Это просто. На папе были кроссовки.
– Аргумент, – киваю я на серьезной мине, а она сначала закатывает глаза, а потом наклоняется в бок, заглядывая под стол.
– Вот вы, – говорит она, распрямившись. – Почему не в кроссовках?
– Они грязные, – намерено провоцирую я ее. Понял уже, к чему подводит. Мысль, кстати, дельная.
– Но высокие ботинки вы с собой все же взяли. Потому что прекрасно знали, куда едете. А что, если человек местный, ему должно нравиться выколупывать из себя клещей? Напомню, лето было, самый пик.
– Допустим, обычно он выбирал адекватную лесным прогулкам обувь. Что с того? Это не говорит о том, что в тот день он не решил обуть кроссовки.
– А что вы скажите о том, что я их не нашла? Ботинок вообще нет на базе. Не слишком ли это странно?
– Странно сначала тыкать и посылать на три буквы, а потом изображать вежливость, – отмечаю я невзначай.
– Комментария по делу не нашлось? – спрашивает она насмешливо, опуская в рот кусочек яичницы и озорно сверкнув глазищами.
Нафига ей вообще их красить? И без того на пол лица. И ресницы длинные, темные от природы.
– Ботинки пришли в негодность, – пожимаю я плечами. – Он их выкинул. Новые тут прикупить негде, а ходить до момента, когда можно будет отправиться в город, в чем-то надо.
– Да они неубиваемые, – бурчит Евгения. – Но, в целом, подходит. Об этом я не подумала, – отвечает она неожиданно, а в моем сердце вспыхивает огонек надежды, что я покончу с этим театром абсурда еще до обеда.
– Это все? Кроссовки?
– Нет. Точнее, не совсем, – не очень уверенно отвечает Евгения. – Я и так крутила, и эдак… все никак понять не могу, как это случилось. Нелепица какая-то. Если упростить терминологию, в отчете патологоанатома сказано, что сначала он повредил щиколотку, затем скатился вниз по склону, упал в воду виском на острый камень, от чего и скончался. Верно поняла?
– Полагаю, ты консультировалась, – отмечаю я с ухмылкой.
– Да, но подтвердите, вдруг мой источник был неправ или упустил что-то важное?
– Прав. Именно так там и указано.
– Я пытаюсь это визуализировать и ничего не получается. Ну, стоит себе человек на берегу. Потом вдруг – бах – подвернул ногу. Да так сильно, что не просто осел на камни, а покатился вниз. Как так? Не сходится.
– С чего ты взяла, что он стоял? Он мог идти вдоль берега. Или даже бежать.
– Зачем бежать вдоль каменистого берега? – хмурится Женя.
– Без понятия. Гадать можно до бесконечности. Камер нет, свидетелей нет, факт, что человек, не прикованный к инвалидному креслу мог побежать остается незыблемым.
– Ну например? – не унимается настырная.
– Могло привидеться что-то в воде, – прикинув варианты, выдаю я. – Тонет кто-то. Нужна помощь и быстро. Никто не всплывал дальше по течению?
– Я о таком не слышала, – бормочет она, таращась на меня во все глаза. – Ладно, хорошо, – принимает, тряхнув головой. – А камень? Откуда в воде взялся острый камень? Я отлично знаю этот берег реки, сейчас отмель, сами увидите, что все дно устлано крупными и абсолютно гладкими камнями.
– Откуда угодно, – развожу я руками над столом. И привожу пример, вовремя сообразив, что такой ответ ее точно не устроит: – Тут часто бывают туристы. Кто-то мог сбросить один или несколько камней с берега в воду. Просто так, по приколу, посмотреть, как поднимается столб брызг. Или в исследовательских целях. Вернуться через год и проверить, как природа его видоизменила.
– Один. Такой камень там всего один, – говорит она глухо. – И именно на него папа упал. Виском. Какова вероятность?
– Мала, но она есть. И она подтверждена заключением патологоанатома, – продолжаю я гнуть свою линию.
Вроде бы даже успешно: Евгения замолкает и начинает кушать. Только вот почему-то внутри меня самого засело какое-то скверное предчувствие.
Когда выдвигаемся на место обнаружения тела, я ловлю себя на том, что смотрю не по сторонам, а на нее. Стоило только зайти в лес, как ее повадки изменились. Она двигается, как кошка! Плавно и расслабленно, но это лишь видимость: все ее органы чувств обострены. Я отмечаю, как она чутко ловит звуки, иногда поднимает взгляд к кронам деревьев, и когда я смотрю туда же, вижу птицу или сумасбродную белку, мельком. Но она – слышит. Это прикольно. И совсем не подходит под определение избалованной городской девчонки, которое успело сложиться.