Часто Иван даже не задумывался над своими изделиями, если речь шла не о заказе, которых у него было с избытком, то свобода мысли и мастерство рук, рождали на свет изысканные фигуры людей и животных. Сцены скульптора, поражающие воображение зрителей, выстраивались в длинный ряд, на полках мастерской, готовые в любой момент предстать перед потенциальным покупателем. Они разлетались с прилавок ярмарок так быстро, что не успевали в полной мере наградить своей красотой создателя. Но Астапов, не запоминая свои изделия, продавал их, продолжая параллельно творить свое искусство, за считанные месяцы, выстраивая новые и новые ряды железных скульптур. Обреченные на продажу они с трудом сохраняли свои образы в памяти Ивана и к ним, мужчина совершенно не стремился привязываться как к чему-то ценному.
Последние годы, превратились в новый виток искусства, где мужчина смог открыть для себя грани, о которых не подозревал. В его ремесло, просочилось что-то темное, страшное, не имеющее аналогов в прошлой работе. Постепенно, прекрасные и светлые образы стали смешиваться с гнетущей чернотой сюжетов и чудовищными ликами, оглядывающими мир в которой их привел мастер. Каждый раз, Астапов пытался выгнать из своего сердца ту боль и горечь, которыми наградила его жизнь и если на время приходило душевное успокоение, то искусство не оставляло никаких шансов, позволяя выплеснуть все, что только мучило и терзало.
Выковывая в железе диковинных существ, с яростью разрывающих плоть волков и медведей, превращая металл вместо силуэта, прославляющего прелесть человеческого тела в уродливое создание, мужчина не мог не понимать, что виной всему был его сын. Но как он не старался, он никак не мог снять с мальчика вины за свою сломанную жизнь, в которой из юношеских мечтаний осталась только работа кузнеца. Каждый день, Иван приходил в детскую комнату и, пытаясь найти с Матвеем общий язык, делал вид, что мир не так жесток, что все вокруг еще изменится и проживал день до конца, а перед сном, подолгу глядел в темноту комнаты, не желая начала нового дня.
Пять долгих лет прошли в таких немыслимых терзаниях. Сюжеты его творений, становились все мрачней и свирепей и вот уже новый поток почитателей искусства, проложил тропу в его мастерскую. Вместо семейных пар, жаждущих разместить в своем доме прекрасный силуэт, в дверь стали стучать коллекционеры смерти. Именно так называл Астапов людей, которых в изобразительном искусстве привлекала жесткость. Постепенно Иван стал проваливаться с головой в создание новых образов и уже не видел ничего плохого в том, что женщины вздрагивали, при виде его скульптур, а дети закрывали глаза. Постепенно из художника он превращался в одну из своих статуй: холодный, угрюмый и немногословный.
Но все по-настоящему изменилось, когда Матвею исполнилось семь лет. Несмотря на свою болезнь, мальчик постепенно осваивал окружающий его мир. Он проявлял любопытство, хотя и не старался ни к чему притрагиваться руками. Созерцая все только взглядом, Матвей, в конечном счете, привлек внимание своего отца, в какой-то момент решившего, что его сын еще может стать нормальным. Астапов старший взял Матвея за руку, когда тот попросил показать ему мастерскую и отвел его в сарай, где перед ребенком открылся страх и ужас, застывший в железных образах. Матвей увидел прекрасное и светлое, в старых изделиях, покрывающихся слоем пыли, что навсегда оставило отпечаток в его подсознании примером того, насколько разный и многогранный может быть мир.
За красивым растением, созданном природой во всем его великолепии, может прятаться нечто со светящимися глазами. В дыхании человека, которое дает тому жизнь, может застрять крик, полностью искажающий в гримасе ужаса его лицо. А любовь и вера в людей, превратится в предательство и истинное зло, способное существовать, внутри каждого. Оно может спать, его могут закрыть на замок, но оно всегда присутствует там и никогда не откажет себе в соблазне вырваться наружу в тот самый момент, когда человек теряет себя.
Все это Матвей увидел и впитал в себя, он стоял как вкопанный в центре мастерской, где гулял жар от остывающей печи. Инструменты, висящие по стенам по большей части, пугали его, чем предавали вдохновение, а отец, скрестив руки на груди, стоял в стороне и не сводил с сына взгляд.