– Из делопроизводства делаете предмет развлечения? Абсурд какой-то.
– Ха! Над насмехающимися насмехаются.
– Разве нет? Напоминает комедию, где судили собаку за то, что она стащила с кухни окорок.
– Длань справедливости карает и двуногих, и четвероногих! А для вас это озорство? Высказываетесь о суде, как о месте, где занимаются чудачеством? Вот мы и разглядим истинное сквозь смешное.
– Я имею право на защиту.
– Прекратить беспредел в зале! – затрубил старик. Сев на тротуар, он достал из пакета кружку, постучал ею об щербатую поверхность и неестественно громко продолжил: – Как глава собрания я выступаю первым! Против подсудимого выдвинуты обвинения. Он обвиняется в… уклонении… от правосудия! Что скажете в свое оправдание?
– Как и в пьесе произнести речь в защиту щенков-сирот?
– Перебивать не станут.
– Кхм… О, сжальтесь!
– Нахальство!
– Дайте же хоть слово вставить! На чем я… Вы сбили меня! Поверить не могу. О компетентности самого гуманного и честного суда какие могут быть речи?
– Побойтесь таких высказываний. Никто в рот вам не заглядывает.
– Клоунада. Без веских оснований удерживаете на скамье подсудимых. Какой подлости вы ждете от бедного, потрепанного детектива? С голоду умру, пускай к себе приберет ночь, но я не перестану жаждать истины.
– Детек… тив? – Кружка-молоток выпал из старческих рук.
– Тацуба Сейчи.
Старик схватился за сердце, стал белее белого. Симулирует обморочное состояние. Перед ним будто разоблачилась важная шишка, повергнув своим появление в стыд.
– Дело пересмотрено… и прихлопнуто.
– Так просто? Раз – и все?
– Что толку занимать присяжных дебатами двух речистых оратора о судьбе невиновного? – указывал он на волков. Они не держали строй, а дремали или занимались отвлеченными делами. – Этим мы добьемся того, что, став спектаклем, в обиход войдет одержимость к судебным разбирательствам.
– Ну, развлечение – это тоже труд. Но все хорошо, что хорошо кончается.
– Мир тесен, детектив! Тысяча извинений. Разрази гром и молния!
– Эм-м… Ничего страшного?
– Один мальчик соизволил пожертвовать мне твою визитку. Усладой было лицезреть виртуозное воплощение, где зафиксировали балет завитушек, где преподнесенное музой вдохновение вылилось в кофейную палитру.
В каталоге этот дизайн был из самых дешевых. И на него имелась скидка. Признаваться, естественно, я не стану.
– Вы льстите… – пряталась я от смущения.
– Мы с ним посидели, покумекали о том, о сем. Он, кстати, к тебе направлялся.
– Вы… знакомы с Кавасуги Айрой?
– С трусишкой? Пускай будет Айра.
«Из-за чего сыр-бор?», – откинулся назад старик и посмотрел так, словно его время дорого стоило.
Вкратце я изложила происшествие.
– Дитя, твой ангел-хранитель славный-малый!
– С меня он возьмет сверхурочные, – сухо произнесла я. – Я-то переживу, а вот Кавасуги… Опоздал на поезд, в новостях про который сообщили, что тот сошел с рельс. Но он взял билет на следующий и уже едет, как вдруг машинист обнаруживает поломку тормозов.
– Произошедшее и описанное. Между ними проложены доски, бессвязная предпосылка.
– Осадок отскабливать придется.
– Не раскисай и вкушай краткий мирный час. Остальное предоставь мне.
– Что?! Вы не обязаны…
– Долг платежом красен. Я отвечаю добром на добро.
– Тогда я с вами.
– Ты проделала дупло и поместила свечу. Ноги подтанцовывают, в горле удерживается мелодия. Большего мне и не надо. Дуй домой, маленькая Тацуба.
«Нынче минутная задержка не прощается», – сказал он, словно презирая.
Измождена, не встряхнуться. Однако беспокойство не угомонится, веление кошки, вытаскивающей котят из заполняемого водой подвала, принуждает перемещаться автоматически. Возбудившись, под чрезмерным нажимом, я по-настоящему покалечу себя. Старик протестует и вмешивается. Его образу стоит подражать?
– Летим мы во вражеский тыл… Споем веселей, пусть нам подпоют, кто песен родных не забыл! – истекало от старика переливчатое пение. Волки разбредались кто куда.