И Василий Дмитриевич положил трубку.
— Ой как Вы, Василий Дмитриевич, с самим Валентином Фёдоровичем-то разговариваете! — с осуждением сказал Николай Семёнович.
— Нормально разговариваю, Николай Семёнович. Нормально. Просто зарвавшихся чиновников надо ставить на место, а не лебезить перед ними. И тебе то же самое советую делать, а не пресмыкаться перед каждым инструктором. Вот тогда уважать будут.
— Да я и без того не жалуюсь, и так уважают.
— Тебя в райкоме не только за передовицы твои, за твёрдость характера должны уважать.
Повернулся к Вадиму:
— Есть пара минут? Пошли ко мне, разговор есть.
— Всё слышал? — спросил редактор, едва зашли в его отгороженный фанерной стенкой кабинет.
— Слышал, — кивнул головой Вадим.
— Это тоже урок. Да ты присаживайся, в ногах ведь правды нет. Если ты не разочаруешься в выбранной профессии, таких, я бы сказал, окриков, у тебя будет очень много. Главное, сохраняй спокойствие, это выводит кричащего из себя и даёт тебе в разговоре неоспоримое преимущество, подтверждает твою правоту. А крикуны были, есть и всегда будут. Увы, не многим дано пройти испытание властью над другими. Ну, а ты подумал над моим предложением?
— Над каким? — уточнил Вадим.
— Над вчерашним. Сделать серию очерков о людях глубинки. Можешь даже так и назвать «Люди добрые». Потому что все они действительно по натуре своей люди душевные, добрые. Только вот судьба у них сложилась особенная. Далеко не каждому такая под силу, а они выдюжили, сохранили стержень. Может, потому что добрые, а может, просто очень гордые. И эта гордость не позволила им сломаться. Так что, берёшься?
— Если смогу. Это ведь, как я понимаю, только профессионалу под силу, я же лишь начинаю.
— Я повторяю, ты материал набирай, фактуру, а потом всё осмыслишь и не торопясь напишешь. Я вчера с Вишневским разговаривал, он в субботу в баню приглашает. Ты как к бане относишься?
— Люблю попариться. Мы с ребятами каждую неделю обязательно в баню ходим. Возле Балтийского вокзала знатная банька.
— Вот и замечательно! Познакомлю, если произведёшь впечатление, сам пригласит пообщаться. Ему очень важно, чтобы про его исследования знали не только в нашем районе. Я же про друзей не пишу. Правило у меня такое в жизни. Николаю Семёновичу пока на глаза не показывайся, не береди его душу. Дай ему успокоиться, он очень сильно переживает любой нелицеприятный разговор с начальством. А пока можешь в библиотеку сходить, в Дом культуры, знакомься с людьми, девчонки там симпатичные работают. Кстати, Дом творчества у нас интересный. Короче, осваивайся. Ты у нас сегодня герой дня.
А завтра можешь съездить к нашему графу. Как раз райкомовская машина туда идёт. Платон Николаевич Зубов его зовут. Прелюбопытнейший человек, только вот о себе мало кому рассказывает. Сидел он как враг народа, вспоминать не любит. Может, тебе, как земляку, и откроется. Ленинградский он, правда, ещё в двадцатых посадили, много лет по колониям мотался. Образованный, из знатного рода по происхождению, но в общении простой, хотя белая кость видна. Это, брат, не скроешь! Никакая тюрьма его сломать не смогла. Дворянская кровь она и есть дворянская, одним словом — ваше благородие.
Ваше благородие
Граф колол дрова. Войдя через калитку, Вадим даже залюбовался этой работой. Колун легко взмывал над головой дровосека и под бодрое «Кхя-ах!» разваливал чурку надвое, а потом легко откалывал от половины аккуратные поленца. Выпрямившись, чтобы поставить на попа очередной кряж, граф заметил гостя и повернулся к нему. Толстый вязаный свитер не скрывал худобу высокого человека, в котором чувствовалась особая стать, действительно, этакая белая кость.
— Здравствуйте, ваше сиятельство! — с лёгким полупоклоном поздоровался Вадим. — Или Ваше благородие? Извините, не знаю, как правильно.
— И Вам не хворать, молодой человек. Чем обязан?
— Вот зашёл земляка повидать, — не зная, как начать разговор, сказал после непродолжительной паузы Вадим. — Вы же из Ленинграда?
— Я жил в Петрограде, — не очень любезно ответил хозяин. — Новое название появилось уже после меня.
— Извините! Значит, я не ошибся. Вы ведь Платон Николаевич Зубов?