Редактор нараспев продекламировал стихи, которые Вадим вроде бы уже где-то слышал раньше. Про Рубцова знал только, что он какое-то время жил в Ленинграде, работал то ли дворником, то ли кочегаром, потом учился в Москве, в литературном институте, много пил, предсказал свою смерть стихотворением «Умру в крещенские морозы», и будто бы именно в Крещенский праздник как-то нелепо завершилась его жизнь на крутом творческом взлёте. Да, ещё ходило по рукам переписанное множеством почерков его саркастическое стихотворение «Жалоба алкоголика». Его Вадим запомнил как-то сразу, с первого прочтения, когда попал в руки лист с отпечатанным на машинке еле читаемым текстом:
Вадим понимал, что это стихотворение никогда не будет опубликовано ни в одном толстом журнале или книге, что ему так и суждено остаться, может быть, одним из самых известных, но никогда не напечатанных, потому что было идеологически не выдержанным, не прославляло достижения советского народа. И вот ведь как бывает, жизнь забросила его в глухомань, удостоенной рубцовского стихотворения, где ему придётся спать на том же с откидными валиками и высокой спинкой диване, на котором коротал свои бессонные ночи певец русской деревни. «Надо обязательно занести в дневник», — подумал Вадим и извинился, что, задумавшись, не расслышал вопроса редактора.
— Я спрашиваю, пообедал или с автобуса прямо сюда?
— Нет, спасибо, мы в дороге делали остановку. Я там поел.
— Ну, смотри, а то у нас тут тоже чайная в центре. Через парк, — он показал рукой направление, — метров триста. Но лучше всего обедать в леспромхозовской. Там и вкуснее, и дешевле. Это в другой стороне. Ребята завтра покажут. Кстати, старик, чайная до семи часов. Не опоздай. А пока можешь полистать подшивку, посмотреть, чем живём, о чём пишем. Войти в курс дела, познакомиться с районом. Завтра у тебя день для знакомства с райцентром и с народом, а послезавтра куда-нибудь съездишь. Тебе что больше по душе — леспромхоз, колхоз или культура? С последней, правда, у нас совсем небогато. Артисты сюда не едут, только своя самодеятельность. Но самодеятельность, старик, я тебе скажу, замечательная! Да ты вроде и сам того… — он показал на чехол гитары. — Играешь?
— Немного.
— Ну, будешь у нас первым парнем! Вот тебе стол, вот пишущая машинка. Умеешь?
— Конечно!
— Молодец! Располагайся, я пока пойду подумаю насчёт жилья.
— Мне попутчица говорила что-то про какую-то бабушку сотрудницы типографии. Надежда вроде. У неё ещё дочь в медицинском учится.
— О! Ты уже и про девушек наших справки навёл? — рассмеялся редактор.
— Да нет, Василий Дмитриевич! Это всё мне попутчицы рассказали, даже чуть ли не сватали, — заулыбался Вадим.
— Тогда пойдём к Надежде. Сразу и познакомлю, и про устройство спросим.
Надежда оказалась верстальщицей. Когда они заходили в комнату вёрстки, эта молодая женщина лишь мельком посмотрела на вошедших, пробормотала в ответ приветствие и снова чёрными от типографской краски руками стала менять отлитые на линотипе строчки в готовой полосе очередного номера. Похоже, что отвлекаться на гостей ей было некогда. Но на этот раз, когда редактор обратился к ней с вопросом, правда ли, что её мать может пустить постояльца, внимательно посмотрела на приезжего. Вадим от смущения поправил очки, пригладил свою шкиперскую бородку. Этой бородкой Вадим гордился среди юных сокурсников, которых был почти на четыре года старше, потому что поступил учиться после трёх лет службы на флоте.
— Спрошу вечером, — пообещала Надежда. — Если не пьёт, не курит, дак чего же не пустить. Места, поди, не жалко. Одна в доме живёт, а так, может, хоть дров из сарайки принесёт да снег с дорожки очистит.