С одной отпалки по стволу обычно отгружали шесть вагонеток породы.
Если их недогружать, если взрывчатка слишком хорошо проработала породу, если вывалы, если… Может набраться восемь вагонеток: чего не бывает в такую жару?!
Козоглазов с напарником не успели в ночь очистить забой.
Заступившая дневная смена — Дед с Тимоханом-Тимохой — ругали их, хотя ночники клялись, что выдали восемь вагонеток: без перекуров упирались рогом всю ночь. Чудеса и только!
Фокин, маясь ожиданием вахтовки, идущей до станции, слушать их перебранок не хотел, заперся в сырой бане, бросил телогрейку под голову и растянулся на лавке. Дед и Тимохан неизвестно чем занимались весь день, но вечером, когда из поселка явились подвыпившие Козоглазов с напарником, уверяли, что все с той же отпалки выдали на-гора еще девять вагонеток, а забоя не видно.
— Ну, уж это вы загибаете, — кричал Косой. — Бывают чудеса, но, не так же… С девяти вагонеток по стволу — пупки бы развязались. Чудесники…
Гераклы хреновы…
Но утром он встретил дневную смену свежий и помытый, улыбался, чуть смущенный, чуть нагловатый, удивлялся вслух:
— И правда, чудеса и только: всю ночь лопатили, упирались, как папы карлы, отгрузили одиннадцать вагонов, а до забоя не дошли. Там немного осталось: дочищайте, бурите, палите, а мы придем и плотненько ляжем на породу.
Ругался Дед в забое: весь день по участку шлялось начальство, какие уж тут чудеса? Волей-неволей пришлось работать. Как он ни тянул время, после обеда начал бурить. К вечеру явились Косой с напарником, вдвоем спустились в проветренный шурф, прилегли на породу, но не выдержали и до полуночи: сверху капало, снизу заливало. Косой задрал ноги, вылил воду из сапог, полез наверх. Там на отвале фаланги и скорпионы, но начальства нет.
Ночь. Сухо. Напарник задержался, подождал, когда товарищ окажется на поверхности, и дал сигнал, чтобы тот поднял бадью. Проходчик чертыхнулся, в адрес перехитрившего напарника, залез в кэша, поднял его на-гора. Они разложили под луной мокрую одежду, переоделись в сухую спецовку дневной смены. Прилегли. С рассветом облили отвал водой, будто работали, утром клялись, будто выдали двенадцать вагонеток. Тимохан удивился, но Дед не поверил и раскричался:
— Вы мою фуфайку намочили? Мозги не пудрите, плевал я на ваши чудеса, где хотите доставайте сухую одежду. Нет таких чудес, чтобы ни с того ни с сего сухая фуфайка стала мокрой.
У бурильщиков пузырилась и хлюпала от зноя вибросмазка в бочках.
От ее запаха кружилась голова, без водки пьяные они сочиняли небылицы про бригаду Фокина и особенно про бригадира. Говорили, будто распаленный жарой Кондрат с дубиной караулил его у бани. Но Фока, хитер зараза, ловко скрывался от него и от начальства.
Тимохан жил на станции в двадцати километрах от партии: по здешним понятиям — рядом. Когда не лень, после смены ездил домой на мотоцикле.
Ночевать в доме прохладней и мух меньше. А тут он думал остаться, но Фокин пристал, как банный лист, отвези да отвези на станцию. Высунув голову из бани, канючил и косил на Кондрата, который все никак не мог сподобиться на размах…
Звену Лаптева в этот же заезд было не до разговоров: на пересменках перекинутся отчетами-наставлениями и за работу.
— Пятый день ни одной отпалки! — кричал бригадир. — К лешему крепления, метры надо делать!
Ночная смена: Димка-Чебурек, Шульц с Игорем — у всех глаза красные от недосыпания. Шульц орал и трудно было поверить, что не шутит.
— На дурняка работать не будем! Соседи палили на авось, что вышло?
Авария за аварией!
Был спор. Шульц — мужик основательный, любил, чтобы во всем оставался запас прочности. Вместо отпалки они с Игорем закрепили венцовой крепью зумпф и переоборудовали лоток. Работали на совесть, но делали не то, что требовал бригадир.
Нет и десяти часов утра, а вагончики уже раскалились солнцем, черно от мух. Давят их, бьют с остервенением, травят дихлофосом, плотно завешивают окна и в полусне-полубреду преют в душной дурманной темноте. Но копошится по щелям лютая мухотва, пробирается под мокрые от пота простыни: ж-ж-ж-у-у-у!
Ночами фаланги и скорпионы лезут на свет. Снова бьют, давят их со страхом и брезгливостью. Даже в шурфе, на глубине в сорок метров, бывает стряхнется с робы и плавает в зумпфе серая ядовитая каракатица. Шульц както выскочил из ходовой части шурфа, будто в темноте получил пинок под зад. С силой бросил на раскаленную землю мокрую каску.