– Если мы все молимся одному Богу, – вмешался в разговор Исаак, – то почему тогда Папа так хочет, чтобы у нас был король-католик, а не король-протестант?
– Потому что он знает, что Георг – дурачина, что тут непонятного! – заявила Элис.
– Кэмпбеллы из Гленлайона не католики, но они все равно на стороне Претендента, – добавил Кол.
Я вздохнула, и на этот раз огорчение мое не было наигранным.
– Ваши отцы сражаются не только из-за веры. Все намного сложнее. Все дело в политике, в размолвках, в старых претензиях…
– А вы, миссис Кейтлин, какого короля вы хотите в Шотландии? – спросил Исаак.
На мгновение я растерялась, но тут же собралась с мыслями и попыталась удовлетворить его любопытство.
– Я не знаю, Исаак. Но думаю, что была бы рада королю, который дал бы нам жить спокойно.
Алекс многозначительно усмехнулся.
– Это еще не скоро будет! Пока мы прогибаемся перед этими проклятыми sassannachs, они будут нас притеснять! Я считаю, что то, что мы – паписты, тут ни при чем. Мы – хайлендеры, вот за что они нас ненавидят! Стюарты – католики, но получили же они «Патент огня и меча», чтобы казнить Макдональдов из Кеппоха! А ведь они такие же паписты, как и мы!
– А зачем тогда люди из Кеппоха идут сражаться, чтобы Стюарты снова заняли трон? Они что, больные?
– Потому что Стюарты – шотландская династия, мой дорогой Исаак, – заметила я.
– Не слишком ли все это запутано?
– Я объясню тебе все потом, Элис.
Я посмотрела на Алекса Макдоннела, старшего сына Калума. Ему было всего шестнадцать, но ростом и статью он был уже мужчина. Внешне он больше походил на мать, но по характеру и повадкам очень напоминал мне отца. От Калума он унаследовал и жгучую ненависть к англичанам. Никто из этих детей еще не родился, когда случилось то побоище 1692 года, но они были о нем наслышаны. Родители постарались на славу, и все детали этой ужасной трагедии запечатлелись у них в памяти.
– Когда у нас будет король-католик, нужно будет учиться писать по-английски или нет? – спросила тоненьким голоском Кенна.
– Конечно, придется, гусыня ты глупая! Король Яков наверняка не говорит по-гэльски!
– Нейл! Следи за своей речью!
Я посмотрела на девочку, которая как раз откусила кусочек яблока.
– Боюсь, дорогая, учить английский все равно придется. За пределами Хайленда, в других землях Шотландии, говорят еще на англо-шотландском – скотсе и по-английски.
– Ну да, мама говорит, что нас, хайлендеров, меньше, чем остальных.
– Да, нас меньше.
– Ну вот, еще она говорит, что sassannachs считают нас париями. А что это такое – пария?
– Пария – это тот, кого все презирают.
– А из-за чего нас презирать? – спросила девочка простосердечно.
– Потому что мы не такие, как они. Мы думаем по-другому, говорим на языке, который остальные не понимают. У нас свои, особенные, традиции и свой жизненный уклад.
– Но мы же молимся одному Богу! Вы сами это только что сказали!
Я со вздохом подняла очи к небу.
– Это правда. Вот только люди до сих пор спорят, как именно надо молиться Богу. Католики делают так, как говорит Папа, англиканцы слушаются своих епископов, а пресвитерианцы в молитве обращаются напрямую к Господу.
– А я никак не могу понять, почему люди воюют во имя Бога, который, если почитать Святое Писание, призывает нас быть милосердными и терпимыми! – сказала Элис.
– Да ты вообще ничего не понимаешь! – в нетерпении воскликнул Исаак. – Отец сражается не во имя Бога, а за то, чтобы оставаться шотландцем! Знаешь, что он говорит?
Девочка пожала плечами, показывая, что ей это совершенно не интересно.
– Он говорит, что прежде всего мы – шотландцы. Мы, конечно, подданные Британии, но англичанами никогда не станем.
Я улыбнулась. В двенадцать лет Исаак был вылитым портретом своего отца, Дональда Макинрига, – самонадеянный, несдержанный и непослушный, но при этом обаятельный и до глубины души преданный своему клану и своим корням. Он горделиво расправил плечи, покрытые пледом с тартаном Макдональдов, и упрямо тряхнул красивыми и непокорными темно-рыжими волосами.
– Я уж точно никогда англичанином не стану! И никогда не предам свою кровь, как эти дураки Кэмпбеллы, и…
– И закончишь писать упражнение, как я тебе велела, – закончила фразу за сына Дженнет Макинриг.
Стряхивая с плеч снег, она вошла в комнату с блюдом ячменных лепешек с медом и поставила его на стол.