Но ворчливый, тревожный внутренний голос спрашивает, не ошибаюсь ли я. Может быть, вся эта затея — приготовление 200 праздничных печений для телешоу — ниже его достоинства и его роскошного десертного бренда.
Может быть, он участвует в шоу только потому, что я хотела?
Я вдруг чувствую себя немного виноватой. Достаточно виноватой, чтобы улыбнуться и смягчить его резкий тон.
— Ты прав, извини, — мягко говорю я, кладя руку ему на плечо, стараясь не обращать внимание на оператора, который сейчас снимает мое лицо. Которое, уверена, свекольно-красное и чертовски потное. Такое ощущение, что я вот-вот растаю. Почему они снимают рождественское шоу в разгар лета, когда на улице буквально сто градусов?
— Уверена, ты лучше меня знаешь, как исправить глазурь.
— Я не говорю о чертовой глазури. — Челюсть Адама дергается, и он стаскивает с себя свитер. Его очки застревают в процессе и летят, скользя по столешнице.
Он смотрит на меня, прищурившись.
— О, давай принесу их тебе!
Я не успеваю сделать и шага, как он хватает меня за руку.
Камера, которая снимает мое лицо теперь так близко, что я вижу свое крошечное, удивленное, краснощекое отражение в объективе. В углу судьи заметили суматоху и с интересом смотрят на нас. Еще одна камера материализуется рядом с нами. И еще одна.
Видимо, наша маленькая ссора интереснее, чем бабушки за соседней стойкой, счастливо пекущие фруктовое печенье.
— Мэдс, — говорит Адам, глядя на меня расфокусированным взглядом. У него всегда было ужасное зрение и линзы ему никогда не подходили.
— Просто дай мне…
— Я имею в виду, что это не работает. — Он делает жест от себя, ко мне. — Я и ты.
Я вздыхаю. Адам не терпит поражений. Я тоже хочу победить, это наша общая черта. Но если мы хотим иметь шанс на победу, нам нужно поставить точку в этом разговоре. Немедленно.
И если я хоть немного знаю Адама, то понимаю: единственный способ прекратить ссору — уступить и дать ему поверить, что он прав. Поэтому вместо того, чтобы сказать ему, что нужно успокоиться и сосредоточиться на том, чтобы правильно приготовить “Санта-Красный”, я улыбаюсь.
— Я не такой опытный пекарь, как ты, но, если я плохой напарник, можешь взять руководство на себя и поручить мне всю черновую работу.
— Наши отношения! — громко говорит он, и я впервые замечаю тонкую струйку пота на его лбу. Он так нервничает, только когда что-то скрывает, и я знаю это, потому что… черт возьми, я знаю все об этом человеке после одиннадцати лет, проведенных вместе.
— Что? — я моргаю, глядя на него. Камера номер один так близко, что я вдруг чувствую себя золотой рыбкой в крошечном, до ужаса тесном аквариуме.
Он тяжело вздыхает.
— Я больше не хочу этого, Мэделин. Нас. Наших отношений.
Я снова моргаю, не в силах осознать смысл его слов.
— Всё кончено, — добавляет он, словно вонзая нож еще глубже.
— Н-н-но… кольцо… — запинаюсь я, мое зрение начинает расплываться от слёз, жгущих глаза.
Теперь очередь Адама выглядеть озадаченным.
— Какое кольцо?
— Я нашла его в твоем ящике, — бормочу я, моргая и устремляя взгляд на сверкающий рождественский шар, подвешенный надо мной.
— Оу. Это не для тебя.
Именно в этот момент я замечаю, что в студии слишком тихо. Слишком. Единственный звук, нарушающий напряжённую тишину, — тихие электронные ноты «Deck the Halls», доносящиеся из динамиков.
Камера номер четыре теперь тоже направлена на нас с Адамом. Бабушки слева замерли, перестав добавлять изюм в овсяное тесто. Парочка пекарей в стиле стимпанк справа остановили украшение своих неоновых печений с черепами. Джина Делорье — обожаемая ведущая «Лёгкие и быстрые блюда для одного» и сегодняшний приглашённый судья — встаёт, и беспокойство отражается на её красивом лице.
Но я не могу сосредоточиться ни на чём из этого. Потому что слова Адама жгут меня, словно кислота.
— Подожди… Ты бросаешь меня… чтобы сделать предложение другой?! — В моем голосе появляется визгливая, почти истеричная нотка, как у перетянутой скрипичной струны.
Адам сглатывает, его взгляд мечется из стороны в сторону, словно маятник. По крайней мере, у него хватает приличия выглядеть виноватым.
— Я влюбился в Элизабет.
— Элизабет, — повторяю я.
Адам хмурится.
— Ну… моя Элизабет. Я не хотел, чтобы так вышло, но…
Я перестаю его слушать. В ушах шумит кровь, гудит, как бушующий океан, полный негодования.