— Хорошо, расскажу всю историю. Я купил их пару лет назад в «Студии Юниверсал», когда возил туда семью после выездной игры. Моему младшему брату они понравились, и мы купили одинаковые.
— У тебя есть брат?
— Даже два. Один тренирует школьную хоккейную команду в городке, где мы выросли. А второй играет в европейской лиге.
— То есть у вас это семейное.
— Можно и так сказать. Папа фанат хоккея, но в детстве у него не было возможности им заниматься. Зато, когда мы с братьями тоже стали болеть хоккеем, он пошёл на всё, чтобы дать нам шанс, которого у него не было, — Себ чуть грустно улыбается. — Родители у меня замечательные.
Я складываю дважды два, вспоминая, каким отстранённым он был весь день.
— Ты скучаешь по своей семье. Потому что праздники?
— Мы, если честно, уже много лет не проводим Рождество вместе. Хоккей всегда был для меня на первом месте. Мне повезло: карьера сложилась, и я могу финансово поддерживать родителей в благодарность за всё, что они для меня сделали.
— Но разве ты не скучаешь по близости с ними?
— Скучаю. Просто отношения с семьёй и вообще отношения, всегда отходили на второй план. Я всё время стремился к следующей цели.
— Звучит изматывающе.
Он смотрит на меня долго и многозначительно:
— Я был в ярости, когда услышал, как твоя мать с тобой сегодня разговаривала. Меня бесит, как она тебя принижает. И Адам вытирает о тебя ноги так, что вообще хочется врезать ему. Может, у меня проблемы с управлением гневом? — он фыркает, усмехаясь. — Но ты меня так впечатляешь, что я просто не могу не вставать на твою защиту. Ты приехала на семейное Рождество. Могла бы отказаться, послать их всех к чёрту, но ты пришла. А моя семья всегда любила и поддерживала меня, столько ради меня отдала, и я так старался доказать, что всё это не зря, что в итоге поставил хоккей на первое место и почти перестал с ними видеться. Или даже говорить.
Он проводит рукой по волосам, нервно дёргая за кончики:
— Сегодня я понял, что всё пытался их впечатлить, но, кажется, стал эгоистом в этом стремлении.
Я качаю головой и чуть подвигаюсь к нему ближе:
— Нет. И знаешь, откуда я это знаю? Потому что сначала я подумала, что ты отстранён из-за усталости, что тебе просто нужно перезагрузиться. А ты всё это время думал не о себе, а о других.
Он кривится:
— И о том, как мало я с ними общаюсь.
— Это можно изменить, — пожимаю плечами. — Ты хороший человек, Себ. Внимательный. Ты умеешь слушать по-настоящему. Ты заботишься о людях. Ты уже щедр в материальном плане, просто нужно научиться быть щедрым и со своим временем. Найти место в жизни для чего-то большего, чем только хоккей.
Он глотает, кивает:
— Ты права, Мэдди.
— Я всегда права. Не забывай этого.
— Иди сюда, — он хватает меня за руку и без особой деликатности подтягивает по скользкому сиденью к себе. Теперь я так близко, что буквально на его коленях. — Вот так лучше.
— Эй! — возмущённо восклицаю я и плещу в него водой, радуясь, что настроение стало лучше и он снова «здесь».
Он озорно ухмыляется:
— Я просто создаю пространство для чего-то по-настоящему важного в своей жизни.
Моё сердце замирает.
Это лицо.
Этот голос.
Эти слова.
Это слишком для любой нормальной женщины, клянусь.
— Всё равно! — выпаливаю я, изо всех сил стараясь не выдать, насколько тронута. — Ты не можешь просто так хватать меня, ты, большой…
— Сексуальный мачо? — перебивает он с нахальной улыбкой. — Звезда мирового хоккея? Образцовый муж, делающий свою жену самой счастливой женщиной на свете…
— Я хотела сказать: «большой заносчивый придурок», — смеюсь я.
— Как ты смеешь так говорить о своём муже! — театрально укоряет он, грозя пальцем.
Я мгновенно хватаю его палец и другой рукой плескаю в него водой.
Он ревёт, как лев, откидывает голову назад и тут же набрасывается на меня, щекочет, пока я визжу, дёргаюсь и плещусь во все стороны. Вода летит в разные стороны, мой пучок распался, и теперь я выгляжу, как промокшая крыса, но мне всё равно. Он усаживает меня к себе на колени, прижимает к себе спиной, и его руки на миг скользят по моей мокрой коже, прежде чем он ловко схватывает мои руки одной ладонью, фиксируя их передо мной. Я пинаю его в голени, и он сдаётся, явно давая мне фору, прежде чем вновь заключить меня в медвежьи объятия, крепко прижав к себе.
Несколько секунд мы сидим так — прижавшись, тяжело дыша. Его кожа горячая, сердце бьётся в унисон с моим. Он склоняется к самому моему уху. Так близко, что я слышу, как перехватывает его дыхание, и вижу, как его слова, вылетая, превращаются в пар: