Внизу, под волшебным танцем искр, тлели угли — пульсируя, как новогодняя гирлянда.
— Вот это волочет! — радостно присвистнул Серый.
Его голос прозвучал в многократно раздавшемся пространстве леса, который наполнился вдруг тысячей других звуков. Он прозвучал и на секунду приковал к себе внимание, но лишь на секунду — потому что вокруг были еще звезды, очертания ночного леса, Степан в тельняшке, действительно очень похожий на капитана корабля, миляга-Степан, Степан-спаситель, были поляна, был этот дом без окон, словом, как странно было фиксироваться на голосе Серого, и он как будто сказал что-то, только что, да, он сказал: «Вот это волочет!». Волочет-сволочет, сволочет — это такой звездочет, который считает сволочей…
— Ну, я вижу, вы взбодрились, ребята, — улыбнулся Степан, сверкнув золотым зубом — он был не заметен при свете дня и, возможно, это был не золотой зуб, а отблеск, оранжевый отблеск костра, или черт его знает, надо завтра обратить внимание. — Давайте, сконцентрируйтесь немного… — и что-то еще говорил этот человек, а тем временем с болот подуло теплым ветерком, и этот ветерок был таким дружелюбным, таким гурзуфным, таким — как будто смотришь с гор на море, на Черное море, на море, черное, как этот чай, — … выходить уже. Идти надо, говорю. Вы слышите, эй? — это снова дядя в тельняшке, человек, знакомый как будто уже сотню лет.
— Говорю. Идти надо! — Степан щелкнул пальцами, на секунду приковав внимание троицы и отбросив все другие, отвлекавшие их звуки и виды. — Идти! Сейчас полетит!
В этот момент откуда-то сзади, из-за спины, донесся уже знакомый приятелям по событиям прошлой ночи громкий «бултых». Всплеск как будто шел со стороны озера.
— Еб твою! — испугался Серый. — Это что, на хуй, такое?
В ответ издалека, с воды, раздался знакомый бьющий по ушам вой — только теперь он сразу шел с рычащих интонаций, царапающих диафрагму басами.
— Давайте! Сейчас полетит! — колдун руками расталкивал одеревеневших от страха товарищей. — Вам туда! — он показывал каждому индивидуально направление в сторону болота. — Туда вам! Слышите? Далеко не отбегайте! Не отбегай далеко, слышишь? Ты! Слышишь? Ищи вас потом! Не отбегай!
— …вот мешок вам! — Шульга на секунду отвлекся на отражение костра в воде под ногами, отражение, похожее на калейдоскоп, много-много фрагментиков, ярких, пышных… Он не заметил… Почему и как Степан оказался перед ним, протягивая большой мешок, вроде того, в который они собирали улов днем.
— Мешок, говорю! — кричал Степан в лицо. — Слышишь меня?
Проблема была в том, что Шульга прекрасно слышал Степана. Слышимость была отличной. И видимость была отличной. Ни тумана, ни снега, ни гроз. Проблема как раз заключалась в том, что слышимость и видимость были чересчур отличными. Слышно и видно было больше, чем нужно, при всем том, что ничего такого сверхъестественного — просто как хотя бы на секундочку не посмотреть на четырехмерный костер? Степан что-то говорит, а за ним — костер. Такой красивый. И ветерок этот. Гурзуфный. И сволочет-то как, боже! И, в общем, в сухом остатке, мы имеем то, что просто не до Степана. То есть, тот что-то говорит, и это как бы важно, но очень сложно отделить Степана от не-Степана, от костра, от ветерка, от, так что там:
— …складывать будете сюда! Он когда летит, роняет много! Слышишь?
— Серый! Хомяк! — Шульга решил разделить свою ответственность за возможно неверное понимание Степана с приятелями. — Складывать будем сюда! — он потряс в воздухе мешком.
Этот жест его очень сильно рассмешил — не в последнюю очередь из-за того, как безвольно, беспомощно, моталась холстина в воздухе.
— Тьфу, пельмень! — сплюнул Степан. — Ты все понял, что я сказал? Собирайте все! Вообще! Другой возможности не будет! Роняет он много! Давай! Побежали!
Степан как-то так хлопнул Шульгу по спине, что тот дернул с места изо всех сил, засмеявшись снова. Серый и Хомяк, ухая, побежали за ним.
— Стойте, пацаны, — Шульга остановился, пробежав, как ему казалось, всего несколько метров. — Стойте! Мы на болотах. Бегать тут нельзя. Утопнем.
— Утопнем, — согласился Серый.