– Он не мог этого сделать, друг мой. Во-первых, потому что госпожа Маргарита на самом деле не сестра ему. Но этого мало. Она вообще не человек, и ни один монастырь ее не примет…
Было слышно, как охнул Ладер. Возможно, он пытался наложить на себя знак святого треугольника, но в темноте, увы, ни в чем нельзя быть уверенным.
– Да, вы все рассказали так, как будто сами видели, – подала голос Анна. – Бедная девочка…
– Да ты ее еще и жалеешь! – рявкнул Хайни. – Что вы скажете, господин Людвиг, мы из-за этой, прости господи, даже не знаю как назвать богомерзкую тварь…
– Succub, любезный, так ее называть правильнее всего.
– Точно, из-за этой суки ограблены, избиты, сидим здесь и ждем, когда господин барон прикажет перерезать нам глотки…
– Замолчи! – голос служанки задрожал от гнева. – Что ты понимаешь, грубое животное! Она как ребенок! У нее разума чуть больше, чем у ее ручной лани. Смеется, поет и тянется к каждому встречному и поперечному. Не знает, каких грубых скотов может встретить! А как она плакала каждый раз…
– Я бы тебе проредил волосы, глупая женщина, если бы здесь было посветлее… А как вы догадались обо всем, хозяин?
– У мертвого старика в руке был кусочек белой ткани – шелк от платья Маргариты. А про то, что она суккуб… у ученых, друг мой, свои методы.
Служанка то ли вздохнула, то ли сдавленно фыркнула от смеха.
– Все верно, сударь мой ученый. Чертов зверь, он ходил за девочкой по пятам. Барон, будь он проклят, сам не свой от ревности, купил эту собаку и приучил бросаться на каждого, кто хоть пальцем дотронется до моей ласточки. В бурге собаку сажали на цепь. Но вот в холмах… Девочка при помощи талисмана вызывала в мужчинах вожделение. И умела насылать вещие сны. Ласточка моя, она верила, что если долго будет жить, как земная девушка, то у нее появится душа, и общее проклятие демонов минует ее…
– Я вижу, ты любишь свою хозяйку. За что? Раз у нее нет души, она не может испытывать привязанности ни к кому, и твоя верность в конечном счете все равно останется без награды.
Людвигу показалось, что Анна гордо выпрямилась, хотя темнота скрывала все.
– Она взяла на службу меня, женщину из рода альвисов. А ведь для таких, как я, после битвы у озера Слез открыты лишь две дороги – стать нищенкой или дешевой шлюхой. Вам не понять. Вы никогда не были отверженным…
– Поэтому ты молчала о Маргарите, когда тебя обвинили в ведьмовстве?
– Да. Господин барон уже приходил ко мне сюда, он хочет, чтобы я взяла на себя грех и ложно призналась в том, что была оборотнем. Ради моей хозяйки я бы пошла на такое, но лгать по приказу убийцы моего народа не стану.
Невидимый Хайни фыркнул:
– Узнаю пещерную бабу! Можно подумать, твои бешеные родственнички нас не убивали.
– Успокойтесь! Хватит, Хайни! И ты, Анна, оставь его в покое, не спорь. Нам нужно подумать, как выбраться отсюда. Наверху есть кто-то, кто мог бы помочь?
– Не думаю, господин богослов. Меня все здесь ненавидели, а вы – чужак. К тому же люди в замке опасаются ярости барона…
Наверху послышался шум. Что-то сдвинулось, открылся светлый прямоугольник выхода. В темницу заглядывал человек. Бледное лицо принадлежало Мартину Шарфенбергу.
– Эй, вы еще не сдохли, любезные?
Людвиг вышел на середину подвала и поднял лицо к свету.
– Как видите, нет, дорогой хозяин этих роскошных апартаментов для гостей.
– Вот и замечательно. Мне нужно поговорить с вами.
– Сначала вам бы следовало выпустить нас из темницы.
– Идея любопытна, но я ее обдумаю потом. Все зависит от того, как пойдет наш разговор.
– Ну что ж, я вас слушаю.
– Я хочу безделицы, мой любезный ученый, – ваших профессиональных услуг. И готов заплатить за них высокую цену.
– Вообще-то, я не алхимик, а богослов и не умею делать золота.
– Речь не о золоте.
– Тогда что?
– Сначала позвольте напомнить вам одну историю. Возможно, вы слышали легенду о графах Раймондин? О тех, чьей матерью была получившая в награду бессмертную душу фея Мелисента?
– Красивая легенда. Чего же вы хотите от меня?
– Я нуждаюсь в вашей помощи – дайте душу Маргарите.
– Зачем?
– Я люблю ее.
– Послушайте, Мартин, с чего вы взяли, что я способен раздавать души? Это не под силу даже святым. Если вам до такой степени дорог этот демон-суккуб, езжайте к монахам, отшельникам, молите бога, жертвуйте на храмы, черт вас дери, но выпустите из темницы безвестного богослова, столь же далекого от святости, сколь и любой забулдыга-студент в Эбертале.
– Вы думаете, я не молился? Небо молчит. Поэтому я обращаюсь к вам.
– Но я-то здесь ни при чем.
– Хватит! Довольно уверток, лжец! Вы думаете, я не узнал вас? Да! Время меняет человека. Но я слишком хорошо запомнил величайшего еретика Империи. Пять лет назад. Эберталь. Позорный столб на площади! Я не забыл, как этот человек бежал, да, бежал, не дожидаясь костра, бежал так, что три сотни людей на один день и одну ночь потеряли рассудок, а многие – многие потом так и не вспомнили его лицо! Но я помню. И прошу вас… Умоляю… Дайте душу Маргарите…
Людвиг фон Фирхоф долго молчал. Мартин терпеливо ждал, стоя на коленях у открытого люка над каменным мешком.
– Я выслушал вас, Мартин. Поймите и вы меня. Я хотел бы вам помочь, клянусь. Даже не спасая свою жизнь, но по доброй воле. Не могу. Наука, как общепризнанная, так и гонимая «Господними псами», не в силах создать живую душу. Простите.
– Так подыхай же здесь сам, как собака!
Взбешенный Мартин с грохотом захлопнул люк, и в подземелье вернулась тьма.
– Ты все молчишь, Хайни… Сердишься?
– Эх, господин Людвиг! Я человек простой, меня в жизни много раз обманывали, но так, как вы, – никто. Если вы еретик, так и идите своей еретической дорогой, и нечего честных людей в свои богомерзкие делишки впутывать. Это вам, важному и славному преступнику, жизнь не дорога, а простые люди – они жить хотят. А я вам помогал, дрался за вас…
– Мне очень жаль, что так вышло, Хайни.
– Раньше надо было жалеть…
Служанка тихо сидела в углу, почти не подавая признаков жизни. Трудно было сказать, сколько прошло времени. После того, как разгневанный Мартин убрался прочь, люк уже не открывался, узникам не давали ни воды, ни пищи. Время шло, о них, кажется, забыли.
Голод и жажда еще не стали нестерпимыми, но уже существенно напоминали о себе.
– Может, инквизиция сюда нагрянет, – с надеждой высказался наемник. – Тогда она хоть подвал откроет, нас на свет божий извлечет…
Служанка фыркнула.
– Теленок надеется на милосердие хорька.
– Молчи, альвисианка. Это тебе с еретиком плохо придется, а я человек честный, неграмотный и вообще здесь ни при чем.
Женщина захохотала грудным смехом.
– Что неграмотный, это я верю, солдат. А вот насчет остального сомнительно.
Хайни, против обыкновения, не стал с ней спорить. Время тянулось медленно, в подземелье становилось душно. Немного воздуха сюда все же проникало, иначе бы пленники давно задохнулись, однако силы людей быстро таяли.
– Жаль все-таки, что вы не такой великий колдун, чтобы душу создать, господин Людвиг.
– Анна, расскажи мне о своем народе.
– Зачем? Книгу-то вам уже не написать.
– Все равно.
– Лучше я балладу спою.
– Женщина, скажу как солдат – лучше бы ты промолчала.
Наступила тишина. Тишина сплелась с темнотой, и вместе они заполнили пространство.
– Эй, что это?
Заскрипел и распахнулся люк в потолке. Хлынул показавшийся необычайно ярким свет факелов. Над черной пастью подземелья склонились два лица. Бледный девичий абрис со впалыми щеками и безобразная обезьянья мордочка, принадлежавшая то ли ребенку, то ли карлику. Девушка, улыбаясь неосознанной младенческой улыбкой, неловко разматывала перепутанный клубок. На дно ямы упал конец веревочной лестницы.