Я ушел подальше от пляжа, сел на камень и обхватил голову руками. Душа моя полнилась тоской и ужасом. И великой ненавистью к Вселенной, создавшей свое высшее достижение — разум. Для чего создавшей? Для своей дьявольской потехи — или есть все же в этом тайный высший смысл? Временами я готов взорвать, разнести вдребезги Вселенную, только бы докопаться до ее тайн, до ее смыслов и целей. Если они вообще есть. Вот тут, быть может, и разгадка моей пресловутой жестокости. Никак не могут понять, что эта жестокость, так сказать, философская. Да, да! В своих поисках я временами впадаю в исступление и лютость. Но я лют не от природы своей, а от отчаяния. В пытках, в воплях терзаемой живой и мыслящей материи хотел вырвать ответ, услышать голос Вселенной, ее смыслоизлучающий крик».
«Философская жестокость, — усмехнулся я. — Ишь ты, к каким уловкам прибегает старпом, чтобы оправдать свою лютость. Хитер!» Читаю дальше и вижу, что старпом сам признается в глупости и безнадежности своих «философских» методов в попытках нащупать истину.
«Ну и чего я добился? — пишет далее этот «философ». — Ничего… Сижу вот сейчас на камне, раздавленный хандрой. Словно валяюсь у подножия горы, на вершине которой покоится цель моих исканий. Сизифов труд… Да, я камень Сизифа, но без Сизифа. Наделенный собственной волей и разумом, камень этот, то есть я, с тяжким трудом взбирается на вершину горы. Кажется, еще один шаг, еще миг — и я у цели. И вдруг камень срывается, с грохотом катится вниз. И мой обессиленный, избитый и покалеченный при падении разум лежит на дне пропасти. С проклятиями и стонами разум встает и еле ковыляет на своих костылях».
А ведь и впрямь недурно пишет старпом. Он мог бы стать хорошим эссеистом и даже художником слова. Невольно проникаюсь симпатией к этому страдальцу, жертве своей неуемной страсти.
Но читаю дальше. Там, кажется, что-то про нас, устроившихся в приморской вилле. Но пишет-то он как! С этакими снисходительными, иронически-барственными нотками.
«Побывал я как-то на вилле, в этой обители возвышенного отдохновения и пиршества разума. Попил чайку у пылающего камелька, поговорил всласть с интеллигентными людьми. Мило, уютно и приятно. Очень приятно! Но так жить изо дня в день, всю жизнь? О ужас! Да и чем они отличаются от дураков на пляже? Такое же торжество ублажаемой, самодовольно хрюкающей материи, полное забвение конечных смыслов и целей. Даже капитана засосало болото мещанской жизни. А художник вообще законченный пошляк.
Кстати, художник нарушил сегодня мое одиночество, присел рядом со мной на камень и начал зудеть, поддразнивать меня, подначивать. И этого пошляка, это тусклое и тоскливое ничтожество я считал космической личностью? Самим звездным дьяволом? О Господи, избавь меня от помрачения разума».
От обиды у меня запрыгали строчки перед глазами. Пытаюсь читать дальше и вижу: «ординарность», снова «пошляк». Нет, это уж слишком! Я выскочил из-за стола, не желая читать старпомовские ругательства. Этого негодяя я, видите ли, разочаровал, чуть ли не оскорбил тем, что оказался обыкновенным человеком, а не дьяволом.
Возмущенный, я ходил из угла в угол. Немного успокоился и прислушался. Тишина. Даже шагов часового на палубе не слышно. Видимо, заснул. Я взглянул на часы: впереди еще целая ночь. Я подошел к столу и конечно же не удержался от искушения. Стоя, развернул следующую тетрадь и — Боже мой! — что вижу:
«А художник мне представляется бесконечно глубокой, интересной и непонятной личностью».
«Вот это другое дело», — усмехнулся я, сел за стол и начал читать внимательно.
«Обыватель? В том-то и вся суть! Сидя сейчас за столом, я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить, представить себе в воображении, каким кажется художник в земной, вещественной жизни. Особенно здесь, под блаженными облаками. И вижу: в кресле вальяжно развалился обыватель и самодовольно изрекает пошлости. Вот тут-то и выпрыгнула догадка: видимость! Это же маска дьявола! Он — вот что важно — и сам не подозревает, что носит маску. Да, первое, что бросается в глаза, — его обыкновенность, обычность. Но уж настолько нарочитая, как-то по-особому подчеркнутая, что видится в этой обычности, обыкновенности и реальности нечто необычное и… нереальное! Нереальное и страшное! Какой-то завораживающий холодок пробегает по моей спине, и сладкий испуг стучится в сердце: это он!»
Ведь как пишет подлец старпом, каким слогом! И все для того, чтобы уверить себя в моем особом происхождении. Заинтригованный не на шутку, читаю дальше.
«Не дает покоя еще одно соображение: царица Аннабель Ли всерьез увлеклась художником. Но могла ли эта романтически настроенная и неглупая особа полюбить пошляка? Да ни в коем случае! Подобно мне, она чувствует в нем какую-то страшную тайну, что-то демоническое. А перед женской интуицией я преклоняюсь.