Охотно верю, что эта заурядность ничего не помнит о своем прошлом. Ведь пролетели миллиарды веков, и прожил он множество обыкновенных человеческих жизней. И каждое новое тело, каждое новое человеческое «Я» деформировало, подавляло его изначальное и ужасное «Я». Ведь я тоже не сохранил тождество со своим истинным «Я». Смутно помню, что до глобальной гибели нашей галактики я был гогочущим и довольным своим пищеварением хлыщом, жуиром, прожигателем жизни. Боже, какой я был пошляк! Но катастрофа, блеск взрывающихся звезд, грохот рушащихся миров и ужасный лик Сатаны… И все! Погиб пошляк, его потрясенное вечное «Я» возродилось в других человеческих телах, в новых метаморфозах ковалась новая личность с неукротимым желанием понять: откуда этот вселенский ужас и зачем? Так появился под световыми парусами «Алариса» прославившийся своей жестокостью старпом.
Но вот эволюцию художника, этой ныне бесцветной личности проследить труднее. Временами чудится, что я, будучи еще тем давним хлыщом и жуиром, в момент гибели галактики и гибели своей собственной видел, как великий демон, это исчадие хаоса, сокрушив наш звездный мир, черной крылатой тенью скользит в пылевых тучах, в обломках разгромленного мира…
Ну и разгулялась моя фантазия! Ее надо бы попридержать. В одном уверен: художник — существо метафизическое. Как угодно зовите это существо — демон, дьявол, Сатана. Но он явно не наш. Появившись в нашем мире и разгромив его, — быть может, случайно, в забытьи, мимоходом, — этот дьявол принял на себя человеческое тело, прожил множество человеческих и, быть может, иных жизней и прошел такую запутанную цепь метаморфоз, что начисто забыл свое изначальное, первородное «Я». И вот сейчас в художнике, в этой подчеркнутой заурядности, таится могучая метафизическая личность. Дремлет и дает о себе знать в картинах с тревожащей душу метафизической печалью. Нет, еще раз возражу капитану: не печаль это, а тоска по утраченной и забытой родине. В его творениях — в песнях свирели или в картинах — я слышу иное: эхо, отдаленный рокот, таинственный гул иного мира.
Гений, талант… Есть в этом что-то страшновато загадочное. Обычно говорят: талант — дар Божий. Чепуха! Талант — клеймо и проклятие Сатаны. Не случайно люди особо одаренные чувствуют себя рабами этого дара. Словно кто-то неземной пишет их пером, водит их кистью. Потому их творения всегда выше, значительнее, глубже самих творцов. Да, талант — рабство, тяжкое бремя. И все же я завидую этому сладостному рабству.
Но наш художник — не раб, а сам Сатана: настолько творчество его выше всяких человеческих возможностей. Мне могут возразить, что печатью сверхчеловеческой гениальности отмечены творения многих мыслителей, писателей, художников. В их произведениях дух человеческий, закованный в вещественное тело, как бы рвется из своей материальной темницы ввысь, к небесным невыразимым смыслам. Но что характерно: создавали эти творения, как правило, люди не слишком обремененные вещественным телом, не задавленные материей, а физически слабые, тщедушные, даже болезненные. Примеров этому сколько угодно: Паскаль, Кант, Достоевский…»
Охваченный какими-то предчувствиями и тревогами, я встал из-за стола и начал ходить по каюте. О Паскале я много читал. Это был человек действительно физически хилый, болезненный, что не помешало ему, а как будто даже помогло стать гениальным. По крайней мере, так утверждают многие исследователи. Кант? Тут уж пример еще разительнее. Этот больной с детства человек прожил, правда, до глубокой старости. Но каких героических усилий ему это стоило, с каким тщанием следил он за своим здоровьем, с какой пунктуальностью ходил на лекции, на прогулки. Недаром жители Кенигсберга сверяли по нему часы. Кто такой Достоевский, я понятия не имел. Подошел к книжной полке и отыскал его роман «Братья Карамазовы». Многие строки в книге подчеркнуты, поля пестрели одобрительными пометками и восклицаниями «Браво!». Чувствовалось, что роман старпому очень нравился. Я полистал предисловие и узнал, что Достоевский тоже был человеком болезненным, довольно хилым и тщедушным. А свой гениальный роман закончил, причем с большим подъемом, за месяц до своей смерти, когда плоть его тихо угасала, таяла прямо на глазах. Вот что, оказывается, нравится старпому: дух, рвущийся из темницы бренной и ненавистной ему материи. Но я тут при чем? Разве я хиленький? Но читаю дальше.
«Художник — не Паскаль и не Достоевский. Это же здоровяк. Динозавр! И в кричащем противоречии с этой грудой материи — его поистине небесное творчество, его метафизические экстазы, порыв неземной силы.