Из отходов той машины, из ее решетчатых длинных деталей Мистер Грей соорудил мост через речку, и Руди перешел на другой берег.
— Далеко не убегай. — Мистер Грей погрозил пальцем. — А то заблудишься, и будут тебя искать эти дубины, летающие страшные пауки.
Руди и не собирался убегать. Берег, высокий и сухой, с пылающими огоньками одуванчиков, ему понравился. Но за тающей утренней дымкой синели вдали до того таинственные рощи, что мальчик все-таки не удержался. Оглядываясь назад и стараясь запомнить дорогу, он выбрался из прибрежного кустарника, миновал большую поляну и вошел в рощу из каких-то очень древних и высоких тополей. Особенно поражал тополь с толстым перекрученным стволом, наростами, буграми и дуплами. Руди сел на корень, над ним наподобие седой бороды свисала с ветвей бахрома лишайника. «Ну и ну, — подумал мальчик. — До чего старый тополь».
— Дедушка! — вслух сказал Руди. — Так я буду тебя звать, ладно?
И вдруг в шелесте листвы послышался шепот:
Хорош-шо, хорош-шо. «Почудилось», — подумал мальчик и взглянул вверх. Дымились тоненькие солнечные лучики, сумевшие пробиться сквозь густую листву, чернело гнездо. Оттуда вылетела сорока, уселась на ветку прямо над головой мальчика и застрекотала:
— Хор-рошее имя придумал. Хор-рошее.
Руди испугался, выскочил из-под шелестящих ветвей и с удивлением уставился на тополь. Здесь и нашла его сестренка.
— Идем обедать, Руди.
— Смотри. — Руди показал на старый тополь. — Умное дерево. И птицы там живут умные. Они говорят. Послушаем?
Брат и сестра посидели на корнях под тополем минут пять. И ничего — ни шепота листьев, ни малейшего звука. Только сорока изредка выпархивала из гнезда, улетала куда-то и возвращалась, неся в клюве что-то вкусное для своих птенцов.
— Выдумал ты все! — рассердилась сестра. — Идем. На полпути к берегу реки брат и сестра услышали позади стрекочущий голос:
— Р-руди! Р-руди! Постой!
Сорока села на куст перед ребятами. Онемевшая от изумления сестра, раскрыв рот, смотрела на говорящую птицу.
— Хор-роший мальчик, Р-руди. Хор-роший. Дедушке ты понр-равился. Пр-риходи. Пр-риходи.
За обедом папа выслушал детей и нахмурился:
— И ты веришь, Катя, всякой ерунде? Сбил тебя с толку Руди, затуманил голову всякой дурью. Художник, видите ли! Сочинитель!
— Не так все просто, Свен, — возразила мама — Уцелевшие корни и зерна проросли сквозь радиоактивный пепел, как после лесного пожара. В резко изменившихся условиях растительный мир за сотни лет выживания прошел эволюционный путь с самыми неожиданными мутационными сдвигами. После обеда схожу с Руди и посмотрю. — Взглянув на сына, она улыбнулась: — Может быть, услышим?
Но ничего не услышали. Старик тополь молчал, вообще все в роще заснуло под палящими лучами полуденного солнца. Не стучал дятел, спрятались от жары синицы. И лишь сорока изредка улетала куда-то с деловитым видом, возвращалась и не обращала на людей никакого внимания.
Пристыженный и обиженный, Руди сидел под старым тополем и прислушивался. Ничего, ни звука. Изредка налетит легкий ветерок, прошелестит в листве, и снова тишина. Мама через увеличительное стекло рассматривала кору тополя. Потом уходила к соседним деревьям. Она осторожно срывала листья, выкапывала какие-то корешки. С этой добычей она вернулась в лабораторию и за ужином сказала:
— И в самом деле, Свен, деревья странные. Наряду с фотосинтезом в них происходят очень сложные процессы. Особенно непонятно биополе у самого старого тополя. Как ты называешь его, Руди?
— Дедушка.
— И впрямь патриарх, ему сотни и сотни лет. Говорить вряд ли умеет. Но вполне возможно, что дерево…
— Думает! — насмешливо подсказал папа.
— А почему бы и нет? — рассердилась мама. — Ты совсем закоснел со своими машинами. Эти дубины… Прости, Мистер Грей, я не о тебе. Да, да! Твои дубины не мыслят, а перебирают варианты. А дерево такой же живой организм, как и ты. Оно может чувствовать, переживать и даже… Не смейся! Даже думать.
Руди впервые видел, как поссорились мама и папа. После ужина, закончившегося в полном молчании, папа усмехнулся и сказал:
— Идем, Мистер Грей, к машинам. Мы же с тобой дубины…
Вечером, уже в корабельном саду, родители помирились, а утром папа погладил сына по голове и улыбнулся:
— Ну, фантазер, так и быть. Иди к своему деду. Только не слишком сочиняй, не мути голову Кате вы думками.
Примчался Руди в знакомую рошу, сел под старым тополем, прислушался. И опять ничего. Ни звука, ни шелеста. И вдруг: