Как раз в эти дни планета оплакивала гибель звездолета «Стрела». Корабль и в самом деле стрелой пролетел миллионы световых лет и вынырнул из минус-пространства в точно вычисленном месте, рядом со звездой с богатой планетной системой. И надо же такому случиться: нежданно-негаданно звезде вздумалось взорваться сверхновой. Умная и чуткая биосфера трепещущими листьями деревьев, цветущими травами уловила сигналы бедствия и выяснила, что корабль сгорел не сразу. Многим членам экипажа удалось катапультироваться и на юрких космических шлюпках приземлиться на планетах соседней звезды. К сожалению, все планеты там были безжизненными льдистыми мирами. Люди Земли лихорадочно готовили экспедицию для спасения экипажа «Стрелы».
Через несколько дней я вернулся в село, заглянул в знакомую хату. Поэта дома не было. Отыскал я его, хмурого и озабоченного, за околицей. В самом селе очень мало взрослых. Почти все они разлетелись по своим делам. Лишь шумные ребятишки носились по улицам, играли за околицей и держались подальше от поэта. Старались не мешать ему.
Побывал я и в тропических джунглях, где благоухали невиданные цветы и пели яркие птицы. Но неизменно тянуло меня в умеренные пояса, к скромным ивам и березкам, к неброским синицам и жаворонкам. Дыхание трав и деревьев здесь особое, что ли? Но я заметил за собой одну странность. По ночам я не мерцал и не колыхался жутким привидением, а чуточку выступал из небытия. Овеществлялся? Не то слово. Раньше только я мог видеть себя и себе подобных. Но то бессмертная суть моя созерцала не вещество, а память о нем. А здесь земные обитатели, люди и животные, как будто замечали что-то в сумерках. Была ли то тень или сгусток тумана, похожий на человеческую фигуру? Не знаю. Но рассеивались сумерки, редел туман, и я исчезал. Днем я абсолютно незрим.
Однажды лунной ночью я в шароварах и куртке — обычной одежде Руди — подошел к лошадям. Они так и потянулись ко мне, к еле видимой тени. Я гладил их и в ответ слышал радостное ржание. Я пошел — они за мной.
Незаметно табунок мой приблизился к селу. Таяли сумерки, занималась заря — дымно-жемчужная, росистая и тихая-тихая. Я вынул из кармана дудочку, подаренную пастушком, и заиграл. Люди просыпались, выходили на околицу и, замерев, слушали. Кто-то пожелал познакомиться со мной, осторожно приблизил ся, но увидел лишь мелькнувшую, исчезнувшую в тумане тень. Минут через пять, с восходом солнца, я стал совсем невидим и вошел в село.
Боже мой, какой там поднялся переполох! Обо мне только и говорили, гадали: кто таинственный пастух? Откуда? Сказать, что сельчанам моя игра понравилась, — значит ничего не сказать. Пробуждал ли я в людях забытые чувства и память об иных жизнях и мирах? Не знаю. Но сельчане буквально ошалели от зовущих песен космической свирели.
Вероятно, Старпом прав: есть в моем таланте что-то нечеловеческое. Сатанинское? Ну, это вряд ли. Капитан тут ближе к истине: метафизическая печаль. Во мне таится невыразимая тоска по утраченной родине, затерявшейся не во Вселенной даже, а в самой Вечности.
Где она, эта родина? Я умчался в пустоту и видел проносившиеся мимо галактики. Но эти видимые звездные миры — всего лишь знаки, шифры, за которыми скрывались иные — незримые и, быть может, подлинные миры. И среди них мой… «Видимость невидимого» — вспомнил я название философского труда капитана-профессора. Как знать? Может быть, он прав?
Незаметно подлетел к тому самому камню, похожему на потрепанный бурей фрегат. И вот неожиданность: мое любимое место занято! На «корме» кто-то сидел, обхватив голову руками и пригорюнившись.
Я не стал мешать ему, вернулся на планету и в предрассветных сумерках в тающем тумане пошел с табунком к селу. Сельчане уже ждали и слушали печальные песни свирели. С рассветом я исчез, а сельчане разлетелись по своим делам. Я поинтересовался: что они думают обо мне, что говорят? Тщеславия, унаследованного от прежних земных жизней, у меня предостаточно. И оказалось: в школах, университетах, научных учреждениях сельчане рассказывали об удивительном пастухе и приглашали в гости послушать. Слухи обо мне ширились. Вместе с улетающими к звездам астронавтами весть о таинственном пастухе и его волшебной свирели проникла и на другие населенные миры. Слава моя росла, приобретала поистине космические размеры. Мне стало приятно и немножко грустно.