Знал бы дядя Абу, что перед ним тот самый, кто сотворил паука-людоеда. Но «ведать» ему об этом тоже пока необязательно. И, желая снова вернуться к разговору о прогрессе, я сказал:
— Чего этот прогресс только не вытворяет с человеком!
— Не надо все валить на прогресс, — мой собеседник сегодня был настроен весьма самокритично и себя не щадил. — Во всем виноват я. Помнишь, каким я был хвастунишкой? Ну точь-в-точь, как научно-технический прогресс, который постоянно бахвалится своими победами. Он бахвал, и я бахвал. Два сапога — пара. Бахвальство — дырка в моей душе. Через нее-то и пробрался кичливый научно-технический джинн, а потом исподволь перестроил мой организм.
Случилось это, как предполагает дядя Абу, во сне. Однажды он проснулся с чувством громадного, чуть ли не вселенского воскресения и обновления. Каждая клетка организма вибрировала, трепетала космическим трепетом от ощущения пробуждающейся силы. И вдруг ему нестерпимо захотелось развернуться вовсю — крушить горы, выпивать моря, перестраивать орбиты планет. Но Сфера Разума не позволяла, держала джинна в узде. Раскрепоститься он мог в другом, безопасном для нее месте. Вскоре в его родные края перекинулась блуждающая зона с ее возмущениями биополя. Джин развеялся и вместе с излучениями, с волновыми всплесками перенесся в доисторическое прошлое.
— И вот я здесь, — опустив голову, закончил свое печальное повествование дядя Абу. — Среди таких же изгнанников, среди отбросов цивилизации.
— Но ты станешь человеком, — воскликнул я. — Со временем энергия иссякнет, организм вновь станет биологическим.
— Слышал и я такую гипотезу, но не верю в нее.
Глаза дяди Абу затуманились такой тоской, что я не стал удерживать его, когда он потянулся к стакану с вином. Пусть. Сейчас это его единственное утешение.
Но оставлять дядю Абу один на один с бутылкой нельзя. Тяжко ему в одиночестве. На другой день я снова пришел в «Кафе де Пари». Из его окон открывался вид на широкую улицу. А дядя Абу любил смотреть в окно, наблюдать за снующими толпами. Все-таки развлечение.
В этот день нечистая сила отмечала один из своих чудовищных праздников — «День отлова антиведьм». С утра с пением, с веселым гамом и свистом возили по улицам клетки. В них — ведьмы, уличенные в «человечности». Вечером их сжигали. К моему ужасу, в одной из клеток с царапинами на красивом лице и опутанная проволокой сидела Элизабет — моя добрая покровительница. По моей просьбе дядя Абу спас ее. Вызвав немалое замешательство в рядах охранников, он вывел Элизабет из клетки и отправил ее на свою виллу ухаживать за цветами.
— Никто не смеет перечить мне, — кривя губы и стыдясь своей власти, сказал дядя Абу, когда вернулся в кафе.
Однако после третьего стакана вина он повеселел и, к моему огорчению, вновь начал бахвалиться.
— А ведь здорово я расправился с Раваной! — смеясь, восклицал дядя Абу. — Одним плевком!
Что же с Гроссмейстером? Эффектный плевок Непобедимого раздавил его? Авторитет его рухнул и развеялся в прах? Ничуть не бывало! После небольшой заминки газеты и другие средства массовой информации представили бегство с поля боя как благороднейший поступок. Сатана, дескать, сам легко уничтожил бы злого великана, но уступил и дал возможность отличиться «своему другу».
Вскоре Гроссмейстеру удалось затмить славу Непобедимого. Случилось это на одном из дьяволослужений. Вечер начался как обычно: в синем небе вспухло облако с дворцами на снежных вершинах, перед зрителями раскрылся светлый зал с троном сатаны. Справа от него, как всегда, выстроились ангелы, слева — знатные администраторы. Среди них и доставленный мной штандартенфюрер СС, ставший важным чиновником — директором ЦДП.
Вот уже сатана со скипетром в руках приблизился к микрофонам, зашелестели крыльями ангелы и захлопали в ладоши администраторы. Вдруг из строя вышел директор ЦДП и встал рядом с сатаной. Гроссмейстер нахмурился, и в чертогах сатаны, во всем городе воцарилась напряженная тишина.
Ганс Ойстерман вскинул руку и сказал, что от имени исторических персонажей награждает вождя изгнанников железным крестом. Жирные губы Гроссмейстера расплылись в довольной ухмылке, просияли и его приближенные. Под вновь загремевшие аплодисменты и звуки фанфар штандартенфюрер СС снял с себя железный крест и прикрепил к мундиру диктатора.
Шум нарастал. Но сатана поднял руку и в почтительно наступившем безмолвии объявил, что решил отблагодарить представителя третьего рейха.
— По своей редкой бесчеловечности он достоин занять место среди демонов, — сказал Гроссмейстер. — Но его физическая природа, к сожалению, затвердела в несвойственном ему человеческом виде. Я исправлю это упущение.