Первым свалился с ног самый старший из нас — Яков Петрович Зиновский. Капитан подхватил биолога за плечи и помогал ему идти. Я присматривал за Иваном Бурсовым. Крупному, полнотелому планетологу приходилось туго, но он крепился. Даже разразился витиеватой бранью по адресу статуи:
— Чугунный подонок… Стоит сейчас где-то в пустыне и ухмыляется. Это он завел нас…
В горле пересохло. Сухой и шершавый язык с трудом ворочался во рту. От усталости шатало из стороны в сторону. В голове закружилось, и я готов был упасть, но в это время услышал крик Ревелино:
— Оазис! В пустыне вода… Оазис!
«Бредит», — подумал я, еле взбираясь на вершину бугра, где стоял Ревелино. На западе, куда клонилось перешагнувшее через зенит солнце, увидел деревья и блеснувшее между ними зеркальце воды.
— Мираж? — спросил я капитана.
— Не похоже, — ответил он. — В такой глобальной пустыне миражей не бывает.
Вид деревьев и воды приободрил нас. И все же мы едва доплелись до оазиса — зеленого островка в желтом океане. Последние метры преодолели чуть ли не ползком. Ивана мне пришлось тащить на спине. А оазис не пускал нас: руки наткнулись на упругое энергетическое поле. Но оно тут же завибрировало, вспыхнув на секунду голубоватым пламенем, и втянуло нас внутрь полусферы. Островок-оазис был под невидимым силовым колпаком.
Легкие судорожно расширялись. Я глотал свежий воздух, обильно насыщенный кислородом и ароматом лугов. Иван очнулся, с изумлением взирал на высокие ветвистые деревья и озерко чистейшей воды.
— Феноменально! — прошептал он. — Мы что, уже в раю? Мы умерли?
Жажда так иссушила нас, что мы забыли о всякой умеренности. Встав на четвереньки и погрузив лица в воду, пили, как животные на водопое. Потом разделись и бросились в озерко, напоминавшее скорее глубокую лужу.
Обезумев от радости, плескались, как дети, ели плоды, похожие на бананы…
Когда наши животы разбухли от воды и сочных плодов, мы вылезли на берег и осмотрелись. Диковинный оазис не имел ничего общего с пустыней. Он был инородной частью. Словно круглую травянистую платформу с деревьями кто-то поставил прямо на песок. Журчащий ручеек, впадающий в озерко, начинал течь из пустоты — от границы силового барьера. Еще одна странность — ветер. В пустыне, окружающей оазис, не шевельнется ни одна пылинка: кругом мертвая раскаленная неподвижность. Здесь же дул прохладный порывистый ветер. Густая листва деревьев звенела, переливалась серебром и чернью.
— Смотрите! — воскликнул Ревелино.
В небе, над кроной самого высокого дерева, кружилась птица. К ней присоединилась другая, влетевшая внутрь невидимого колпака неведомо откуда. Птицы описали круг и улетели в пустоту, в ничто.
— Почти все ясно, — сказал капитан.
— Модель? — спросил планетолог.
— Нет, оазис не смоделирован, это частица реальности, выхваченная из прошлого. Вероятно, из очень далекого, доисторического прошлого. Как это сделано? Понятия не имею. Но это так, братцы. Это кусок действительности…
— Поданный нам на блюдечке с голубой каемочкой, — подхватил Иван. — Феноменально!..
Похоже, что Федор был прав. Опасаясь, как бы перемещенное во времени чудо не исчезло, мы еще раз искупались, наелись впрок плодов, напились. Капитан приказал надеть комбинезоны.
— Всякое может случиться.
— А не провалимся ли мы в прошлое вместе с этой платформой? — спросил я.
Федор пожал плечами. Планетолог выразил согласие провалиться хоть в преисподнюю, только бы остаться в этом райском месте.
Мы не заметили, как заснули. Проспали, вероятно, больше суток.
Разбудил нас капитан глубокой ночью и молча обвел вокруг рукой: смотрите!
Вид был ошеломляющий. Мы сидели на берегу знакомого озерка, тускло посеребренного луной. Над нами склонялись ветви тех же деревьев. Но пустыни — вот что нас поразило! — пустыни не было. Оазис естественно вписывался в пейзаж, который заворожил нас первобытной красотой. До самого горизонта холмистым ковром расстилалась лесостепь, залитая дымным лунным сиянием. Вдали темнели две или три рощи вроде нашей. Справа — лес.
Силовой колпак исчез. Ручеек начинал свой бег не из пустоты, не от границы, где раньше был барьер, а из травянистой ложбины. Удивительный ручеек! Раньше он весело звенел и журчал, а сейчас беззвучно переливался в траве, играя слюдяными блестками. Видимо, дул ветер. Но мы не ощущали его упругости.