Что же это тогда получается? Вбитое годами воспитание о толерантности слетело с неё, как шелуха, стоило оказаться в другом мире? И что же она тогда за человек? Кто скрывается за маской ученого и преподавателя? И главный вопрос: хочется ли ей знакомиться с собой новой или стоит посадить это чудовище на цепь?
Ефросинья вздохнула. Придётся с этим жить и принимать свои реакции. Ведь глупо было бы думать, что пребывание в новом мире никак её не изменит… «Ладно, с собственными чипами в голове разобрались. Но отчего кухарка в петлю полезла — вопрос открытый. И судя по состоянию девушки, стоит её оставить одну, так она завершит начатое». А посему нужно понять мотивы и постараться помочь, хоть это и посложнее вытягивания из петли будет, все же вот ни разу она не психолог. И чужие переживания не входят в сферу её интересов.
Выдохнув и успокоившись в первую очередь, сама Фрося аккуратно начала.
— Милка, расскажешь, что у тебя произошло?
Молчание, и тот же взгляд в стену.
— Милка — жена мне, — подал голос Игорь. — Сговорились мы у реки. Кольцами и клятвами обменялись.
— Которые ни один из нас не выполнил! — зло бросила Милка и закашлялась.
— Ты из-за этого в петлю полезла?
— Нет, просто я так больше не могу. Всем будет лучше без меня.
— Кому всем?
— Игорю, тебе, хозяйка, Давыду Юрьичу.
— Что ж ты такое говоришь! — взметнулся Игорь.
— А не ты ли с Пасхи со мной не разговариваешь? — зашипела девушка.
— А не ты ли клялась ворота запертыми держать?
— А не ты ли обещал увезти меня отсюда?
— Я не мог, понимаешь?!
— И я не могла хозяину отказать! Теперь дитём расплачиваюсь!
Фрося прикрыла глаза, слушая перепалку супругов. Вскрылся гнойник, излились обиды. Вроде и радоваться надо. Ведь спорить, кричать, ругаться всяко лучше, чем счеты с жизнью сводить. Но вот это «хозяину не могла отказать» ужалило змеёй. Растекся яд по венам, осел горечью во рту.
— Ребенок чей? — тихо спросила Ефросинья.
— Мой, — отозвался Игорь, упрямо выпятив бороду. — Послушай, хозяйка, отпусти нас. У меня дом в Пронске. Я Давыда Юрьича просил, он согласие дал. Сказал замену искать. Я нашёл.
Фрося смотрела на чету и размышляла, как быть. С одной стороны, Милкин ребенок может быть вполне от Давида, и тогда он имеет право, как минимум, знать. С другой стороны, вот совсем не факт. Судя по животу, там месяц пятый-шестой, а Давида до Пасхи дома не было. По-хорошему дождаться бы родов (если они будут после случившегося), посчитать, обсудить и потом принять решение.
— Рожать когда?
— Зимой, на Кощун.
«Значит, не пятый, а меньше. Делать-то что?»
— Нет! — приняла решение Фрося. — Сговор вы с Давидом заключали. Вот и отпускать он вас должен, а не я.
— Давыд Юрьич сказал, что дома над слугами ты главная. И вольна принимать решения. Да и замену я толковую нашёл. Не дворовым — тиуном в хозяйстве будет, грамотный, счет знает. Обидно, если к другим уйдет. А Милке лучше подальше рожать от князя Давыда и Муромских языков. Ведь коль у нас во дворе трепятся, то за забор всяко просочится.
«А ты неглупый мужик, да Игорь? И просчитываешь возможные риски наперёд. Видишь и понимаешь явно больше моего. А потому вслух даже не произносишь того, о чем в этой комнате и так все догадываются. Кого же ты в итоге защищаешь? Себя? Милку? Давида? Что ж ты тогда такой умный-разумный за женой не уследил? Обиделся? А в петле увидел и понял, что никакая обида жизни человеческой не стоит».
— Ладно. Принесите мне сговор, я почитаю да спрошу у отца Никона, вправе ли вас рассчитать. Если да, покажешь мне своего тиуна, и езжайте на все четыре стороны.
Praeteritum XVI
«Она же остаточное дело воздуха того шьяше, уже бо единого святаго риз не дошив, лице же нашив и воста и вотче иглу свою в воздух и преверте нитию, ею же шиаше.»
«Повесть о Петре и Февронии Муромских».
— Мне совершенно нечего надеть! — Фрося перебирала сундук с одеждой. Льняные платья выглядели помятыми даже несмотря на то, что после стирки их намотали на палку и прокатали рубелем. К тому же стояла невероятная жара, и хотелось одеться так, чтобы этой самой одежды было по минимуму.