— Нет, я не настолько старый, — усмехнулся священник.
— Да, и какого же ты года рождения?
— Дождливого, — в очередной раз ушел от ответа гость.
Фрося сощурила глаза и понятливо перевела тему:
— Интересно, он отказался от похода действительно потому, что чтил Любичское соглашение или по каким иным соображениям?
— Какое соглашение? — удивленно переспросила мать Фотинья.
— Любичское, — раздался от двери уставший голос. Все резко повернулись. В проёме, опершись о стену, стоял сотник Давид. — То самое, на котором решили, что пусть каждый держит вотчину свою, и то самое, на котором исключили род Святославовичей из наследников Киевского стола.
Пес вылетел из своего укрытия и заливисто залаял, силясь укусить хозяина дома за кожаный сапог.
— Ах вы, паршивцы! — подскочила мать Фотинья. — Опять весть никому не подали! — И захлопотала подле сына и пасынка. — Ох, худые да бледные какие! Срочно баню натопить, горячего вина принести. Вы чего на пороге стоите?
Но Давид не слушал, он смотрел, как медленно, не отрывая взгляда, поднимается из-за стола его супруга. Как подходит близко, вплотную и вместо приветственного поклона порывисто обнимает его, так что вздохнуть нет мочи. И стоит, стоит, прильнув к мокрой свите щекой, и как расслабляется под его рукой тонкая женская спина.
— Живой, — в полной тишине выдохнула Фрося. И сотник в мгновение ока согрелся, словно и не было до этого холодного дождя да ветра, пронизывающего нутро.
— Эй, я тоже живой между прочим! — сверкая глазищами на сером лице, напомнил о себе Юра. — Меня обнять не хочешь?
Фрося, не выпуская мужа, словно опасаясь, что он развеется осенним туманом, повернула голову к десятнику.
— А вот ты как раз на зомби похож. Что случилось?
— Надеюсь, зомби — это что-то красивое? Да, поцарапали меня слегка, ничего серьезного.
По тому, как метнул на брата взгляд Давид, было понятно, что «ничего серьезного» — это значит «еле с того света вытащили».
— Отец Никон, — обратилась Фрося к внимательно смотрящему на неё игумену, — глянь, пожалуйста, рану этого храброго воина. Ретка, скажи Илте, чтоб ужин горячий несла да печени нажарила, как она умеет, с луком и тмином. И ещё вина пусть нагреет с черникой, имбирём да анисом. Баню топить? — спросила она, подняв глаза на Давида.
— Уже распорядился. Кто такая Илта и где Милка?
— Милка замуж вышла, — Ефросинья едва заметно напряглась и отстранилась. — После расскажу. Ты мокрый весь. Снимай рубашку.
Сотник гулко рассмеялся, стряхивая с себя тягость похода.
— Ну, хоть твоё желание стянуть с меня рубаху неизменно!
Фрося слегка смутилась.
— Пойдем в спальню, я там тебе горячей воды солью да сухую рубаху дам. Баня все рано часа через три натопится, не раньше.
Когда с водными процедурами было наконец покончено и супруг натянул на себя чистую льняную рубаху, Фрося отчиталась:
— Милка обвенчалась с Игорем. Они попросились в Пронск, потому я их рассчитала и отпустила.
Давид, не веря своим ушам, вкрадчиво переспросил:
— Ты без моего ведома распорядилась моими слугами, которые в этом доме работали многие годы?
Фрося выдержала его тяжелый взгляд. Она знала, что этот разговор состоится, и, по-хорошему, чем раньше, тем лучше. Однако легче ей от этого знания не становилось. Всё нутро закрутилось ледяным узлом. Отвечать спокойно не хотелось. Хотелось наорать и расплакаться. Может, и неплохая мысль, но вот не прямо сейчас.
— Да. Потому что, — Ефросинья с трудом проглотила слово «твоя», — Милка в положении.
— Это что, как-то мешает кашеварить? — раздраженно спросил Давид. А до Фроси вдруг явственно дошло, что не понимает, не сопоставляет. А может, и не помнит, мало ли таких «Милок» добровольно ли, принудительно ли помогали ночи коротать, всех и не сочтешь. А раз так, то и нечего его чувства беречь.
Скрестила руки на груди и со льдом в голосе отчеканила:
— Во-первых, мешает, не очень с пузом у печи наготовишь. Во-вторых, они не холопы, а наёмные работники и имеют право уйти, когда пожелают. И в-третьих, Милка поведала мне, что она не смогла тебе отказать, и ты взял её. Поэтому ребенок вполне возможно твой.
На несколько долгих мгновений повисла тишина. Давид сначала побледнел, а после налился краской: