Тропинка стала не видна в темноте окончательно, и Иван расположился на ночлег. Замкнул охранный контур, расстелил спальник и, глядя на такое знакомое и в то же время чужое звездное небо, заснул.
Утро следующего дня выдалось пасмурным. Иван проснулся еще до рассвета, свернул лагерь, смешал и выпил энергетический паёк — норму питания на день — и пошел дальше. На свежую голову пришла совершенно немыслимая теория причины отсутствия в радиусе поиска Фроси. И теперь её нужно было проверить. К концу дня Иван дошел до лесной опушки, на которой виднелся дом, огороженный частоколом.
Хозяйка дома встретила его у калитки. Старая, страшная, сухая и скрюченная, как лесная коряга, она рассматривала его живыми умными глазами.
— Ну, здравствуй, Иван, проходи в дом да поведай мне, долго ли, коротко ли ты путь держишь.
Эвелин замер, уставившись на старуху.
— Откуда ты знаешь моё имя? — ошарашенно спросил он.
— Да как же мне не знать его, коли на одёже твоей написано?
Иван скосил глаза на костюм, но там ожидаемо ничего не было. Старуха расхохоталась:
— Экий ты доверчивый. Духи мне лесные принесли, что придешь ты. Посему сразу скажу, чтоб не задерживать тебя: девы твоей я не видала. Нет её в лесу моем, нет и не было никогда.
Иван кивнул. Хотя старуха вела себя очень странно, но сейчас были вещи поважнее, чем определение того, откуда эта женщина знает его имя.
— Какой сейчас год, бабушка? — спросил он, затаив дыхание.
— Правильные вопросы задаешь, милок, ой правильные. Нынче шесть тысяч шестьсот пятьдесят восьмой год от сотворения мира.
Иван завис: дата эта совершенно ничего ему не говорила. Старуха, увидев его замешательство, засмеялась вновь. Коренёв отметил, насколько у неё белые и целые зубы. Но уже следующая фраза заставила забыть его обо всех странностях.
— Эх таких простых вещей не знаешь, Иван. Ваш бог родился тысяча сто пятьдесят лет тому назад. Молодой бог, но деятельный.
Старуха улыбнулась, довольная шуткой, а Эвелин прислонился к дереву и прикрыл глаза. Тысяча сто пятидесятый год от Рождества Христова! Его закинули на пятьдесят лет раньше появления Фроси! Это не могло быть случайностью. А значит, Вадим был заодно с Ромуальдом. Иван достал из кармана свой браслет, защёлкнул его на запястье и активировал. Ничего. Тишина. Что ж, он проверит его завтра в два часа дня, но уверен, что эффект будет тот же. Фросин и вовсе смысла не было трогать. Каждый из браслетов был уникальным и настраивался на ДНК хозяина.
Фрося… Иван застонал и сполз по стволу дерева вниз. Он подвёл её дважды. Теперь она одна там, в будущем, и ей совершенно не на кого надеяться.
Praeteritum XXIII
Она же рече: «Обещахся вам, яко елика аще просита, приимета. Аз же вам глаголю: дадите мне, его же аще воспрошу у ваю». Они же злии ради быша, не ведуще будущаго, и глаголаша с клятвою, яко «аще речеши, единою бес прекословия возмеши». Она же рече: «Ничто же ино прошу, токмо супруга моего князя Петра!» Реша же они: «Аще сам восхощет, ни о том тебе глаголем». Враг бо наполни их мысли, яко аще не будет князь Петр, да поставят себе иного самодержцем: кииждо бо от боляр во уме своем держаше, яко сам хощет самодержець быти.
«Повесть о Петре и Февронии Муромских»
Мягкое пламя свечи отвоевало у тьмы небольшой участок клети. На широкой лавке сидел Илья и гладил русую макушку внука. Жар утих, и ребенок мерно дышал. Дом спал, поэтому воин не опасался, что кто-то увидит его слезы. Он не плакал, когда хоронил своих детей. Из восьми до собственных бород дожили только двое сыновей. Кого голод унес, кого — болезни, кого — распри княжеские. Он не плакал, когда седмицу назад хоронил внучку. Красавицу, курносую хохотушку и отраду для стариковских глаз. Но сегодня в одиночестве, в полутёмной клети, глядя на справившегося с оспой внука, он мог позволить отпустить себя. Смерть детей обыденна, редко когда ребенок переступает порог отрочества. А вот жизнь, жизнь — это поистине чудо. Люди же, способные вступить в бой с костлявой и выйти победителем, — храбрецы… или безумцы, что, впрочем, две стороны одной монеты Илья вздохнул и перекрестился. Знания, коими наделяет людей господь, являются не только благом, но и тяжелым крестом. Не у многих хватит сил нести его. У княгини Ефросиньи эти силы оказались.