— Сам ты девка! — выпалила в ответ и отобрала бересту.
В доме повисла тишина.
— Я что-то не так сказал? — вкрадчиво спросил мужчина. Однако крылья его носа раздулись. Ефросинья прикрыла глаза, успокаиваясь. Мысленно пригладила вставшую на загривке шерсть. Вот, что значит одичала в одиночестве. А ведь знала, что слово «девка», вызвавшее у неё столь бурную реакцию, в древности использовалось лишь для того, чтобы обозначить не замужнюю девушку, но не оскорбить ее. Вот она, разница культур и менталитетов!
— Прости. Сама неправа. Только «девкой» не называй меня более.
— И как же величать тебя тогда? — в голосе гостя отчетливо звучала сталь. Ефросинья открыла было рот, чтобы ответить на это рычание, но тут в дом вихрем влетел Юрий.
— Радуйся, красавица! Накорми, напои, в баньке попарь да спать положи. А мы добром за добро отплатим!
Фрося улыбнулась, вмиг растеряв боевой настрой. Веселому десятнику она обрадовалась, как родному. Поклонилась и ответила:
— Радуйтесь, гости дорогие! Заходите. Мой дом — ваш. Накормлю, напою, не обижу. — И уже обращаясь только к Юрию, подмигнула и добавила:
— Только лошадей кормить нечем!
Десятник рассмеялся, словно старую шутку услышал. Илья хмыкнул:
— Я пойду коней расседлаю. Мы гостинцев привезли да снедь всякую, мне её в дом снести али в кладовую?
— Сюда сначала, а там разберемся, — распорядилась хозяйка.
Воин кивнул и вышел. Незнакомый гость остался стоять молча, но так и не представился, поэтому Ефросинья решила пока делать вид, что его нет. Убрала со стола остатки бересты, костяное писало и обратилась к Юре:
— Как рука твоя?
Тот протянул лапищу и с довольным видом доложил:
— Прошла парша. Я вот брата привез. Поможешь? — потом спохватился, снял с пояса нож в ножнах и отдал с легким поклоном.
— Спасибо тебе! Прими от меня подарок.
Ефросинья взяла подношение, улыбнулась, кивнула. Полюбовалась на хорошо откованное лезвие без трещин и окалин и убрала нож на полку над столом. Повернулась к воинам, посмотрела. И это братья? Юрий невысокий, темноволосый, бороды нет, только усы. Нос со слегка вогнутой спинкой, едва зауженные темно-карие глаза, чуть выпирающие скулы и в довершение образа серьга в ухе. Старший брат же словно медведь белый. Здоровенный, жилистый, пепельно-русый. Глянешь на такого, и аж привкус моря на губах. Викинг, варяг, норманн — называй, как угодно, смысла это не меняет. Вон и меч в ножнах на боку висит. Ефросинья вполне могла посчитать гостя красивым, даже не смотря на отсутствие привычной глазу андрогинности, если бы не лишай на пол-лица да недовольный взгляд из-под белёсых ресниц.
— А брат твой лечиться-то хочет? Ведь долго это, да и меня слушаться придётся, — обратилась она к Юре.
— Что ты попросишь за это, ведьма? — встрял воин.
Юра бросил на брата такой полный льда взгляд, что Фрося тут же поверила в их родство, «Интересно, с какой радости эти красноречивые гляделки? И почему старший ведет себя так, словно я ну прям обязана его вылечить, а сам он этого жутко не хочет?»
Снова повернулась к десятнику и, игнорируя уже побелевшего от негодования гостя, ответила:
— Ты же знаешь, Юрий, я не возьму плату заранее. Но и насильно никому помогать не буду. Это вы пришли в мой дом, а не наоборот.
Ефросинья многозначительно посмотрела на медведеподобного брата. А десятник наконец догадался, что пока он привязывал лошадей, в доме случился разлад. И видимо, нашла коса на камень. Упрямый нрав Давида схлестнулся с гордостью ведьмы. «Тьфу ты! Не ведьмы, конечно, а врачевательницы божьей милостью».
Сотник сжал кулаки, после глубоко вздохнул и совершенно спокойно произнес:
— Не сердись, хозяйка. Меня Давидом зовут. Отец Никон благословил на лечение у тебя. Сказал, что дар твой Господом дан. Однако прости мое неверие, столько лекарей со своими советами приходило, и ни один не помог.
— А ты советы эти выполнял? — поинтересовалась Фрося, про себя отметив хитроумие неизвестного ей священника. Увидел, что младшего из братьев вылечили, и отправил старшего, приправив всё это вероучением.
— Выполнял поначалу, но толку никакого. Старые заживают, а новые появляются.
Фрося задумалась. Раз заживали, значит, помогало лечение. А раз новые появлялись, значит, иммунитет ни к Дарту. Да и чешуйками лишайными, наверняка, дома усыпано всё с ног до головы. Что ж, хоть болезнь запустил не от собственного безволия.
— Юра, сделай милость, растопи баню, — обратилась она к десятнику, а когда тот вышел, скомандовала Давиду: