— Раздевайся!
Воин аж задохнулся от возмущения и, кажется, покраснел.
— Что?
— Рубаху снимай и штаны, буду смотреть на лишай твой.
— Нет.
Знахарка закатила глаза.
— Что я там, по-твоему, не видела?
— Не жена ты мне, чтоб раздевать, — процедил Давид.
А Ефросинья развеселилась.
— Ну так женись! Зря что ли приехал?! Давай, хотя бы рубаху сними. Мне действительно нужно увидеть струпья твои.
Давид отвернулся, силясь скрыть эмоции. Вот и требование прозвучало. В оплату за лечение он должен взять эту девицу в жены. Таково было слово, которое он дал своему духовнику Отцу Никону — исполнить то, что попросит врачевательница. Быстро же она! А ведь даже не знает, что перед ней сотник и князь удельный. Неужели понравился? Ну да, в парше весь и коросте. Страсть как хорош. Просто устала в девках сидеть. На вид лет двадцать, давно уже замуж пора, вот и Юре с Ильей улыбается.
Во рту образовалась горечь.
Молча расстегнул серебряную подковообразную фибулу, снял плащ, потом шерстяную свиту, через голову стянул алую льняную рубаху.
Ефросинья взглянула на этот вынужденный стриптиз, отметила качество ткани на одежде, красоту отделки, да крепкое тело воина и отвернулась. Правило о том, что пристальное рассматривание человека приравнивается к предложению заняться сексом, въелось в подкорку. Не то, чтобы она была против. Просто не место, да и не время. «Ага, совсем не время. Лет так на тысячу».
Грустно усмехнувшись, пошла мыть руки. После подвела мужчину к окошку и стала рассматривать.
Поражённых участков кожи было действительно много: на руках, груди. Большая плешь шла от верха спины по шее и на подбородок. Убрала с плеч волосы.
— Придержи, — попросила она окаменевшего воина.
С некой радостью отметила, что край язвы не дошел до линии волос на затылке. Пощупала лимфоузлы — увеличены. Да и температура, судя по всему, есть небольшая. Взяла за руку, рассматривая расчесанные и покрытые гнойной коркой струпья.
— Все, спасибо. Одевайся. На ногах так же? — поинтересовалась, вновь ополаскивая руки.
— Да.
Фрося села на лавку, кончиками пальцев потёрла глаза. Таким домашним и беззащитным было это движение, что Давид невольно залюбовался. Натянул льняную рубаху и сел рядом.
— Ну что, страшное зрелище? — спросил, чтобы развеять не кстати возникшее очарование.
— А? Что? Нет! — очнулась от раздумий девушка. Подперла ладошкой щеку, а пальцами другой руки побарабанила по столу. Сотник проследил взглядом и заметил вырезанную на столешнице шахматную доску.
— Играть умеешь?
— Угу, — последовал многозначительный ответ. А после уже более осознанное:
— Слушай, воин, болезнь у тебя посильнее, чем у брата. Но вылечить её можно, если здесь останешься, да будешь делать, как я тебе скажу. Во-первых, все струпья надо мазать. Два раза в день. Сам ты не везде достанешь. Хочешь, кого из мужчин проси, если меня стесняешься. Понял? — дождавшись кивка, продолжила: — Рубаху твою красивую я заберу и постираю. Её не надевай до отъезда. Обычные, белого льна есть?
— Да, одна.
Фрося тяжело вздохнула. Ей и трёх было мало. А тут одна и в пир, и в мир, и в космопорт.
— Одной мало. Нужны отдельные для сна и на день. Так что две минимум, это при том, что мне утром и вечером стирать придётся. Ладно, сошью. Лён у меня есть. Правда, грубый, только соткала, лежит на крыше, выбеливается, но думаю, после пары стирок мягче будет.
Сотник покачал головой: девичья расторопность, с которой Ефросинья пыталась затащить его под венец, поражала. Вот у кого боярам поучиться следовало. Кирияна за два года так и не удосужилась ему рубаху сделать. А последнее время и вовсе нос воротила. Видишь ли, не приятен ей воин, струпьями поражённые. А эта смотрит прямо, будто и не видет струпьев.
— Ну, раз ты умница такая да рукодельница, что рубаху мне шить сразу собралась, то я не хочу из грубой ткани, — криво усмехнулся он, глядя, как расширяются от удивления ведьмины глаза. — Вон у тебя пучок кудели лежит, спряди из неё нитку тонкую, да настолько, чтоб на всю рубаху хватило, и сотки из неё ткань, тогда и приму от тебя подарок.
За все свои тридцать девять лет Ефросинья впервые слышала такую откровенную и неприкрытую наглость. Ей даже стало любопытно: это от повышенной температуры и интоксикации у гостя плата в голове перегорела или он контуженый, потому что без шлема сражался?! Первое желание — отправить дружинника домой. В напутствие она даже пару выражений из лексикона нижних каст вспомнила. А потом все же совладала с собой. Нет, ей первую категорию дали не за красивые глаза. И совсем не дело опускаться ниже уровня средневекового вояки. Поэтому моментально успокоившись, она очаровательно улыбнулась, распрямила спину, и промурлыкала, глядя прямо в льдисто-серые глаза: