Давид посмотрел на небо. По льдистой синеве медленно ползло стадо куцых облаков. «Чем одарить девицу? — мыслил он. — Монисто с эмалями цветными от матушки осталось. Или лучше колты золотые, что из Царьграда привез? Кирияне они все равно не пойдут». Постарался представить черноволосую невесту в семейных украшениях — не вышло. Представил пышногрудую Ефросинью в шелках да бармах. Подивился как ладно, да статно смотрелась бы знахарка. После осерчал на себя, брови сдвинул и стал вспоминать стригунка гнедого, что дома оставил. Подрастёт коник к весне, можно будет объезжать начать. А до той поры и дома нечего делать.
К тому же надо проверить голубятни в деревнях, а заодно и готовность ополчения, чтоб весной нечаянность какая не вылезла.
Рядом гарцевал довольный, до рези в глазах, брат.
— Тебе рубаху я свяжу, такой не видел ты. Крючком, а не иголкой.
Три нити серебра возьму я из клубка Луны нежней и мягче шёлка.
Герр Маннелиг, Герр Маннелиг, ты обручись со мной
Княжной пещерных троллей.
Я брошу всё к ногам твоим и слово за тобой,
Но лишь по доброй воле[2]! — напевал десятник под нос, ни разу не сфальшивя.
— Юра, умолкни, — попросил Давид.
От этой Фросиной песни его и без того смурное настроение скатывалось в самую тьму.
— Неа, — беззлобно отозвался тот. Я её заучу и Стояну поведаю. Он будет петь на пирах, а я Ефросинью — вспоминать и голос её звонкий. Это ж надо тебе каждый день своими белыми ручками рубахи стирать и петь тихонько, словно соловушка!
Давид глянул на небо и попросил у Господа смирения. Со времен отрочества у него не было желания пересчитать брату зубы, но вот сейчас костяшки пальцев под пушистыми рукавицами зачесались.
— Ты ложился с ней? — поинтересовался он зачем то, и замер, злясь на себя за неуместное любопытство и боясь услышать ответ.
Брат вмиг посерьезнел.
— Нет. Еще и тряпкой по шее схлопотал, когда за гузно взял. Знаешь, уж больно она непростая девка. С такой на один раз не хочется, а на всю жизнь боязно. Слишком умна и независима. Жинка и тем более полюбовница проще должна быть. Да и что бы там Отец Никон ни говорил, очень я сомневаюсь, что христианка она. За месяц, что жили, ни разу Господа не помянула, молитву не прочла да крестным знамением себя не осветила.
— Сам-то ты больно верующий, — бросил в ответ Давид, а с души, словно камень свалился.
— Я- воин — мне без покаяния мертвым в поле лежать легче некуда.
— Тьфу ты! — плюнул на мерзлую землю сотник. — В дороге и о смерти. В Шатрашки поедем, проверим, как там люди готовы да обучены. Да и другие деревни посмотреть надо. А то весна придёт, соседние князья старые обиды вспомнят, булгары свежих рабов захотят, и будет нам с тобой, братец, не до девок.
— Это ты дело, Давид, говоришь, — невесть чему развеселился Юрий и запел:
— Твои подарки хороши и принял бы их я, Коль верила б ты в Бога.
Но ты — отродье троллей, и отец ваш — сатана, во тьму тебе дорога[3].
Ехавший после братьев Илья и слышавший их разговор от начала и до конца только головой качал. У младшего — ветер в голове, у старшего — одни заботы, а он, старый воин, как бы хотел сейчас домой на печь, да чтоб женка Настасья курник спекла сочный, славный, переложенный блинами, да с тремя видами начинки. Устал он от этих супов заморских да овощей с мясом. Ан нет, до весны теперь по деревням мотаться, пока не успокоится маетная душа среднего из князей.
–
[1] Цера — дощечка, покрытая воском и используемая как поверхность для письма.
[2] «Герр Маннелинг» Средневековая скандинавская народная баллада, поэтический перевод Алексей Савенков. Группа «Сколот».
[3] Там же
Futurum III