— А затем, что вы с Давидом теперь одним плащом накрыты. Друг за друга в ответе должны быть. Он сломал — ты правишь. Ты оступилась — он держит.
Фрося недовольная последовала за старцем к тому месту, где сидел пострадавший.
— А можно в следующий раз я буду в челюсть давать, а он пусть вставляет, — пробурчала она.
Отец Никон на это только головой покачал. Никакой иной реакции от этой женщины он и не ожидал. Тем не менее старца разрывали сомнения в правильности выбранного пути. По-хорошему Ефросинью не стоило сводить с Давидом и отправлять в Муром. Это была плохая идея, хоть и единственно правильная. Чуть позже он даст ей выбор, обязательно даст, но сейчас просто не в силах.
Они подошли к тому месту, где сидел на пеньке дружинник. На скуле наливался красно-синим цветком синяк. Нижняя челюсть парня была смещена вперед. Изо рта текла слюна, перемешанная с кровью, которую он всё время утирал рукавом.
— Ефросинья, познакомься: это Жирослав, семнадцати лет от роду, сын боярина Ретши Ольговича. У отрока выбита нижняя челюсть и, скорее всего, зубы.
— Ижик ещё, — выдал молодой боярин, сверкая глазами.
— А, ну и языком, прокушенным его Господь Бог покарал, чтоб срамные слова из его уст не вылетали. Ну а наше дело с тобой малое, помочь бедолаге, чтоб не маялся. Смотри и учись, а я вправлять буду. А ты, детина, — обратился он к парню, — о дерево обопрись и не дёргайся.
Старик расположил большие пальцы своих рук на жевательных зубах нижней челюсти, остальными обхватывая нижнюю часть лица. Потом аккуратно подвинул челюсть назад и вниз, слегка приподняв за подбородок. Раздался тихий, не очень приятный хруст. Из глаз Жирослава брызнули слёзы, хоть он и не проронил ни звука. Монах провел пальцами от скул до ушей, убеждаясь, что все встало на места. Воин повертел пострадавшим органом из стороны в сторону, проверяя, после сплюнул кровавый сгусток и уже более внятно произнёс:
— Спашибо.
— На здоровье, — ответил священник, — рот открывай.
Во рту были опухшие разбитые десны, пара шатающихся, но целых зубов и качественно прокушенный язык. Ефросинью слегка замутило от увиденного.
— Чем помочь сможешь? — спросил её отец Никон.
— У меня настойка календулы имеется. Сейчас рот ей прополоскать надо будет. А дальше не есть ничего твердого, вдруг зубы приживутся. Сегодня точно только бульон с размоченным хлебом. И после каждого приема пищи солёной водой рот промывать. Холодное б ещё приложить.
Игумен кивнул. Фрося поискала в своих мешках нужный горшочек и протянула его Жирославу.
— Только не глотай, пожалуйста!
Но можно было и не просить. Едва успев набрать в рот настройку, боярин выплюнул её.
— Отравить меня решила?! — взвился дружинник.
Фрося отобрала горшочек, молча прополоскала рот, выплюнула и устало произнесла:
— Много чести с тобой, дурнем, возиться.
Развернулась и пошла завтракать. И так на этого недоросля столько времени потратила.
Собрался отряд быстро, четверти часа не прошло, и уже ничего не напоминало о том, что на полянке некогда был разбит лагерь. Ни ямок от колышков для шатров, ни следа от кострища, только трава примятая, да и та к середине дня поднимется.
Давид распорядился всех взять в сёдла. Терять ещё один день перехода он был не намерен. Воины покривились, но против слова не пошли. Даже Жирослав взял к себе Ретку.
Фрося с некой отстраненной безысходностью подумала, что теперь семье боярина Ретши о её «работе» Ягой будет известно в мелких интимных подробностях. Давид тоже хмуро глянул в ту сторону, но его занимал больше вопрос безопасности отряда. Не приведи Господь, нападёт кто. Перебьют, как цыплят.
Когда Ефросинья с мученьями и оханьем залазила на лошадь, сотник отвлекся на штаны, что удивительным образом обнаружились под подолом.
Лишь лошади двинулись, он поинтересовался:
— Ты чего портки натянула, словно половчанка?
Фрося хмыкнула:
— А ты, воин видимо, хотел, чтоб мои ноги одиннадцать голодных мужчин рассматривало?
Давид скривился. Естественно, он не хотел бы. Вообще его одолевали противоречивые чувства. С одной стороны, прямая манера Ефросиньи объясняться на заветные темы его возмущала. Но, с другой, — всегда эти замечания были к месту.
— Ты поэтому в шатёр не пошла спать? — понял он.
— Конечно. И спасибо, что с другой стороны седла лёг.
Давид кивнул. И не смог удержаться от вопроса:
— А сама-то как? Не смущают одиннадцать голодных мужчин?
На это женщина лишь головой покачала.
— Я большая девочка, гормоны свои умею в узде держать, — ответила она, а про себя подумала, что рядом с таким вот полярным медведем это ой как не просто.