— Достаточно! — рявкнул князь. — Мне нужен будет наследник, и это не обсуждается!
Ефросинья внимательно посмотрела на будущего супруга. Ну да, это в двадцать втором веке дети были привилегией, ради которой стояли в очереди, сдавали сотни тестов и анализов и платили огромные деньги. Привилегией, которая ей так и не была доступна в полной мере. А тут суровая необходимость. С местным-то уровнем смертности.
— Знаешь, Давид, — сказала она сглотнув подступивший к горлу сухой ком, — я как-то на досуге подумала, что детям лучше рождаться в любви, а не по требованию договора.
Сотник опасно сощурился, но все же успокоившись произнес, обращаясь к игумену:
— Отче, впиши так, чтобы моей будущей супруге понятно было, что я не потерплю измен. А пункт про срок вымарай. Когда Бог даст детей, тогда и будут. И так уйму времени потеряли. У меня там на границе Мордва чудит, а я тут семейные дела решаю!
— Ну, Дава, а внуки? — вскинулась монахиня.
— Разберемся с внуками, — отрезал тот. И после обратился к Ефросинье: — Больше замечаний нет?
— Да меня и так всё устраивало, — пожала плечами та.
Отец Никон переделал договор, и они вчетвером подписали три экземпляра. После венчания каждому из супругов полагалось по одному, а последний хранился в монастыре, где проходило таинство.
Лишь закончили, Давид вылетел из библиотеки, словно змеем ужаленный.
«Скорее бы всё завершить и уйти в поход, где всё ясно и понятно, где нет нужды искать компромиссы, договариваться и ждать подвоха от ближнего своего. Господи! Вот что ей надо?! Сиди дома в тепле и сытости, да рожай детей — всяко лучше, чем в чаще лесной. Нет, ершится, шипит. Без рукавиц не возьмешь. И только покажется на миг, что вот понял, узнал, и снова вся рука в занозах».
Оставшиеся «родители» с укором смотрели на Фросю. Та встала, поклонилась и собралась уходить.
— Тeбe нe стыдно? — спросила мать Фотинья.
Ефросинья ничего на это не ответила. Хотела бы она сама понять, отчего взвилась, почему ей вдруг стало не всё равно. Но ответа на свой вопрос у нее не было. А стыдно, стыдно ей было, что излишне прямо, резко, в лоб выдала свое возмущение.
Когда дверь за девушкой закрылась, монахиня задумчиво протянула:
— А ты предупреждал…
–
[1] Предположительно автором этого медицинского трактата является Внучка Владимира Мономаха Евпраксия (Зоя), вышедшая в 1122 г. замуж за византийского императора. Данный трактат хранится во Флорентийской библиотеке Лоренцо Медичи, а микрофильм рукописи, полученный в 1955 г. профессором Б.Д. Петровым, переведен и находится в Российской государственной библиотеке.
Praeteritum XII
Се убо в Русиистеи земли град, нарицаемыи Муром. В нем же бе самодержавствуяи благоверныи князь, яко поведаху, именем Павел. Искони же ненавидяи добра роду человеческому, диявол всели неприязненаго летящаго змия к жене князя того на блуд.
«Повесть о Петре и Февронии Муромских»
Только ближе к ночи Давид добрался-таки до своего дома. Он намеренно весь остаток дня нагружал себя делами и заботами. Хотел отвлечься, не думать о словах Ефросиньи, что прозвучали при подписании ряда, слишком уж неудобными они были, словно воротник на берестяной основе. Красиво, вроде, но всюду давит.
В доме было пусто, огни все потушены. Давид зажег масляный светильник и поднялся к себе. Сделав несколько шагов в сторону двери, он услышал шорох. Ключница и кухарка спали в пристройках, и по идее, никого на втором этаже быть не должно. Тем страннее было слышать звуки наверху. «Может, птица залетела и бьётся теперь», — подумал дружинник, вешая светильник на вбитый между брёвен кованый крюк. Он осторожно снял с пояса нож и проскользнул в свою одрину.
Его ждали. Лунный свет, пролившийся сквозь окно, залил женский силуэт серебром. Гостья сидела на кровати, спрятав лицо в руках. В такт стрёкоту сверчков раздавались её тихие всхлипы.
Воин замер в недоумении. Бесполезный нож опустился. Вдруг женщина ожила, встрепенулась, убрала руки от лица, и Давид узнал Кирияну. Первые мгновенья он ошарашенно смотрел на бывшую невесту, пытаясь ответить самому себе на два вопроса: как и зачем?
Вероятно, она хотела узнать о своём брате, а впустил её кто-то из немногочисленной челяди. Хотя странно, если так. Не должна девица ночью в чужом доме быть. Да еще и в верхних хоромах. Но вот она тут.
— Кирияна, что ты тут делаешь? — наконец спросил он.
— Давид! — сквозь слезы её голос звучал звонко, жалобно. Глаза блестели в лунном свете, чёрные волосы разметались по плечам.