— Слышал мой наказ?!
— Нет, не слышал! — рявкнул Юра. — Я десятник, а не нянька! Ничего с твоей женой в городе не станет!
— А я твой командир, приказы которого ты должен слушать!
На шум зарождающейся драки вышла Фрося, постояла, послушала и, решив, что братоубийство ей перед домом вот совсем не нужно, громко позвала:
— Мужчины, завтрак!
Братья отскочили друг от друга.
— Я не голоден! — бросил Юрий и ушел в сторону конюшни.
— Вымесок! — сжав кулаки, процедил Давид.
Фрося подошла ближе и негромко произнесла:
— Зачем ты говоришь то, о чём потом жалеть будешь?
— Не лезь, женщина, в те дела, которые тебя не касаются! — огрызнулся не остывший от ссоры с братом Давид.
Ефросинья осталась стоять, где была, лишь руки на груди скрестила.
— В те, которые меня не касаются, — не буду, — спокойно ответила она, подавляя желание развернуться и уйти. «Это не партнер на одну ночь, которого можно игнорировать, это человек, с которым придется строить быт и договариваться. Скандал закатить всегда можно, только толку он него как от лавины в горах».
— …Но это не тот случай. Давид, сколько нянек ко мне не приставь, ты все равно будешь переживать…и, наверное, спасибо тебе за это. Не терзайся, езжай, а я постараюсь справиться. У каждого своя война, так ведь? — она подошла еще ближе и, став почти вплотную, опустила руки и тихо, едва слышно, добавила:
— Ты, главное, возвращайся, а я постараюсь сделать так, чтобы было куда.
Воин не выдержал и прижал супругу к себе. Крепко. Боясь отпускать, оставлять одну.
— Хорошо. Только береги себя, лада. И скажи этому ярохвосту, чтоб догонял.
— Скажу и бутерброды ему выдам.
— Надеюсь, «бутерброды» — это подзатыльники, — проворчал Давид и вскочил на коня.
После отъезда мужчин Ефросинья серьезно задумалась, как быть дальше. Раз она твердо решила тут остаться, то усадьбу и двор надо приводить в порядок. Для начала всё вымыть, выстирать и вычистить, а потом посмотреть, как решить ряд бытовых вопросов. Сложности с водой и отоплением её, с одной стороны, не тяготили, но с другой, она видела примитивный слив у отца Никона, да и экспериментальная печь с трубой у неё худо-бедно получилась. А в усадьбе на два с половиной этажа полноценно топился зимой только первый, остальные комнаты оставались холодные или в качестве обогрева использовались жаровни с углями, Фросю такое положение дел не устраивало. Даже с учетом достаточно теплых зим. Потому вопрос этот нужно было решать после уборки, но до холодов, и он, как и проблема с остеклением, требовал денег. Однако в финансовое положение семьи Давид её посвятить не успел. Сундук с серебром показал, отрядил брать из него, сколько нужно, но об источниках и регулярности заработка не обмолвился. И как узнать: это денежный запас на год или на всю жизнь? И сколько, а главное, на какие нужды можно тратить? Например, как и что запасать к зиме? Со всем этим предстояло разобраться самой, но вот как, спрашивается? Не имея понятия о ценах и потребностях.
Мысли рассыпались, словно горошины по полу. Много, но каждая сама по себе ни о чем.
"Так, нужен список. А лучше всего квадрат срочных и важных дел."
После написания плана картина приобрела целостный вид.
Срочными и важными оказались уборка, инвентаризация, проверка своего села, определение внутрисемейной экономики и уже после определение всего того, что необходимо заготовить на зиму.
— Ефимья! Где ключи от светлицы?
Тишина в ответ. Не слышит старуха или не желает слышать. Итог один — пришлось подойти к бабке ближе и повернуть к себе.
— Ключи где?
— Ты чавой меня трясешь, не груша я тебе! Прибрала я их, ты ж мимозыря бросила, где ни попадя!
Все свои сорок лет Фрося считала себя очень спокойным человеком, умеющим добиваться своего, не опускаясь до крика и угроз. Склоки на педсоветах и провокации со стороны студентов трогали её чуть меньше, чем никак, но вот эта старуха, которая лишь по недосмотру эволюции до сих пор топчет землю, вывела её из себя. Фрося вдохнула воздух, готовая вступить в первую в своей жизни перепалку. Так как «где ни попадя» было в спальне, на полке возле кровати.
Но мелькнувший на мгновенье любопытный нос подаренной рабыни охладил лучше ледяной воды.
— Собирайся, — сказала она ключнице холодно и развернулась.
— Это куда еще? — опешила, не ожидавшая такого ответа старуха.
— В Троицкий монастырь. У тебя же ряда нет, верно[1]? Ты полностью в моей власти. Однако супругу своему я обещала на улицу тебя не выгонять. Но и терпеть выходки, подобные этой, я не намерена. Потому поехали, попрошу матушку Фотинью, чтоб в монахини тебя постригли, оставлю гривну на содержанье и живи себе в тишине и молитвах.