С экономикой следовало разобраться поподробнее, а для этого хорошо бы посетить местный рынок.
Поход в торговые ряды Фрося запланировала на воскресенье. Однако она не учла одну важную деталь.
Ранним воскресным утром они с Реткой ещё завтракали, когда в дом вошел Игорь и после короткого поклона выдал:
— Во дворе ожидает Настасья, супруга Ильи-воеводы.
— Пусть заходит. Что ж ты человека на улице держишь? — удивилась хозяйка.
Через минуту в дом вошла полнотелая женщина лет сорока.
— Радуйся, Ефросинья Давыжая! Супруг твой попросил сопроводить тебя в церковь Рождества Богородицы на литургию, — поздоровалась с порога жена Ильи. — Вы причащаться не будете? — замявшись, продолжила она, глядя на стол, на котором после завтрака стоял разлитый по кружкам мятный взвар, и лежало имбирное печенье.
— Меня исповедует и причащает отец Никон, — осторожно отозвалась Фрося, делая себе заметку на будущее подробно расспросить игумена про все эти культурные тонкости.
— Тоже верно, но на Преображение Господне митрополит службу вести будет. Желательно у него причаститься.
— Хорошо, — согласилась Фрося. «Знать бы ещё, когда оно, это Преображение, и что делать в церкви надо. А ещё вопрос с крещением Ретки решить следует до приезда Давида и желательно с девочкой поговорить заранее, а не ставить её перед фактом».
— Пошли, Ретка, на службу.
У девочки глаза стали, словно блюдце, а лицо залилось краской. «Что ж она на всё загорается, как лазер?» — в очередной раз удивилась Фрося.
— Вы так будете? — Брови Настасьи удивлено поднялись. Ефросинья осмотрела себя и девочку. На Ретке было охристое льняное платье с зеленым шелковым пояском. На Фросе светло-синее, с длинными рукавами, собранными в складки, манжеты украшала тесьма, сотканная из серебра и синего шелка, на шее нитка бус морского жемчуга, жесткая кичка, обтянутая светло-коричневым шелком, поверх белый шелковый плат. На поясе висел кошель с серебром. Вообще-то они собирались на рынок. Вот бы конфуз вышел, если бы не Настасья.
— Ретка плат наденет и всё. Что-то не так?
— Но в церковь принято надевать самое лучшее!
Ефросинья криво улыбнулась и еще раз оглядела гостью. Темно-синее льняное платье, шелковые канты на плечах и манжетах, воротник-стойка, расшитый золотом и мелким, словно бисер, жемчугом, златотканый пояс, повойник украшенный дробницами, золотые колты с эмалями, шелковый плат, спадающий ниже плеч. Действительно, самое лучшее, тем более, если знать, что Илья-воевода изначально из крестьянской семьи.
И что теперь делать: идти и переодеваться или отправиться так? Пойдут слухи. Хотя они в любом случае будут и неважно, чем их кормить. Платье новое, головной убор послойный, тяжелые украшения Фрося терпеть не могла, предпочитая изящество и стиль каратам и объёмам, да и литургия — это же не показ мод.
— Нет, мы пойдем так. Пусть бояре с горожанами выставляют свой статус, мой известен и так. Перед Господом же нашим Богом мы все наги, ибо видит он не шелка с монистами, а души.
Что ж, поход в церковь действительно больше всего напоминал показ мод или ювелирную выставку, на которые Фросю брала мать. Притом не только по содержанию, но и в своей сути. На паперти обменивались сплетнями, заключались сделки, давались и возвращались долги, сговаривались о совместных поездках и смотринах, мерились тяжестью энколпионов и блеском колтов.
С началом литургии все переместились в тёмную, пропитанную запахом воска и ладана церковь. Хоть разговоры теперь и велись вполголоса, но общая картина изменилась мало. Было такое чувство, что церковь — единственное место, где можно пообщаться.
Фрося периодически замечала, что на нее косо смотрят, слышала шепотки с собственным именем, правда, пары прямых взглядов в ответ и нескольких снисходительных улыбок хватило, чтобы сплетники на время замолчали.
Через два часа служба закончилась, народ начал броуновское движение. Кто выстраивался в очередь на причастие, кто, напротив, старался покинуть церковные сумерки.
Щурясь от яркого света, Фрося не сразу разглядела черноволосую девушку лет двадцати. Та привлекла внимание, лишь когда громко заявила ни к кому конкретно не обращаясь: