Голова казалась тяжёлой, но после прохладного душа слабо заработала. Вспомнился вчерашний опыт, за который любого студента Академии засадили бы за строчки, как первокурсника, а потом отправили бы писать горы рефератов о недопустимости самолечения с использованием зелий без наблюдения второго менталиста. Вспомнились и результаты: странная встреча с самой собой и разговор, напоминавший что-то среднее между визитом к маггловскому психологу и чаепитием в компании Болванщика (2) и Мартовского Зайца.
Как бы то ни было, об этой встрече Гермиона не жалела. Что-то глухое, давящее в груди, как будто стало легче. Она подошла к зеркалу и вгляделась в своё отражение, так, словно никогда раньше его не видела.
Где-то в глубине души Гермиона представляла себя девчонкой с неуправляемой копной кудрей, раздражавших ежесекундно, с тощими коленками и огромными синяками под горящими очередной безумной идеей глазами. Женщина в зеркале напоминала её только отчасти: синяки были на месте, как и худые колени, и узкие плечи, и длинная шея. От копны давно ничего не осталось, но короткая модная стрижка не выглядела опрятной — сверху волосы торчали дыбом, у висков — топорщились. Ранние мимические морщины уже обозначили на её лице все тонкости характера, и Гермиона легко могла представить себя в старости: на диво непривлекательная получалась картина.
В юности упрямый, подбородок стал тяжёлым, углы рта уже опускались вниз, а узкие складки возле них показывали, как мало и редко она улыбается. Морщины вокруг глаз тоже были некрасивыми, от середины каждого века наружу шли тонкие тёмные стрелки, отчего всё лицо приобретало унылое выражение. Цвет лица довершал картину: землистый, бледный, отдающий зелёным, нездоровый. Глаза уже не горели ничем, в их глубине потух (как давно?) огонёк жизни.
— Может, причешешься? — спросило зеркало, давно уже не подававшее голоса.
Вместо того, чтобы последовать этому совету, Гермиона сделала шаг вперёд и прижалась к стеклу носом, всматриваясь в самую глубину глаз зазеркального двойника. Она не знала, чего хочет в них найти, возможно, ту самую искру.
А потом, не давая себе времени передумать, метнулась к шкафу, вытащила омут памяти и принялась сливать, одно за другим, десятки воспоминаний. Это нужно было сделать сию же секунду, до тех пор, пока решимость не оставила её. Логика подсказывала, что начать следовало бы с наиболее трудной из определённых проблем — с вины за смерть Рона, — но Гермиона знала, что не справится с ней, во всяком случае, не сейчас. И пусть это было глупо: браться за самое простое и безболезненное, отодвигая в сторону то, что день за днём разрушает изнутри — в этом был смысл. Пусть хотя бы один вопрос не свербит в сознании.
Когда воспоминания были погружены в Омут, Гермионой вдруг овладела нерешительность. Нельзя сказать, что она боялась того, что может увидеть (в конце концов, воспоминания о смерти Джейн или о последней ссоре с отцом, или о гибели Рона остались надёжно заперты в самом надёжном из ее ментальных тайников), скорее, она испытывала сомнения. «Не щекочи спящего дракона», — эта мудрость была написана на гербе Хогвартса, и Гермиона натыкалась на неё взглядом всякий раз, когда открывала «Историю…». Как знать, может, слитые в Омут воспоминания — и есть тот самый дракон, которого лучше не щекотать? «Не воспоминания, а тот, кому они посвящены», — подумалось ей. Драконов лучше обходить стороной. Смертельно опасные, редкие рептилии не интересовались людьми иначе, как добычей, и, до того, как были изобретены специальные сдерживающие заклинания, погубили множество безрассудных волшебников. Гермиона видела драконов всего дважды в жизни: сначала на Турнире трёх волшебников, издалека, а потом в «Гринготсе», вблизи, и более встречаться с ними не желала. Ах да, конечно, на самом деле, трижды — был ещё Норберт, питомец Хагрида, но Гермиона плохо помнила его. Зверь размером с собаку хоть и угрожал спалить хижину лесника вместе с половиной территории, всё-таки не вызывал особого трепета.
Сейчас Гермиона стояла перед Омутом, содержавшим воспоминания о настоящем, взрослом драконе. И взглянуть в его холодные, слишком светлые глаза было жутковато, а еще более жутким представлялась возможность отыскать в этих глазах то, о чём ненароком обмолвился Гарри и о чём весьма доходчиво промолчала Гермиона-из-подсознания, вызванная медитацией и зельем.
«Я хочу убедиться, что это бред, фантазии, не более того», — твёрдо сказала себе Гермиона-настоящая и, как ни странно, сказала искренне. Волнение тут же прошло, дышать стало легко. Простая проверка покажет, насколько нелепы предположения Гарри, и она сможет перестать думать о них, занявшись куда более важными вещами.