Гермиона взялась пальцами за холодные края артефакта, наклонилась над ним и замерла в дюйме от переливающейся субстанции, смеси из мыслей и проявляющего их зелья, без которого Омут — просто каменная чаша.
На поверхности плавали обрывки образов: лицо Майкрофта Холмса, мелкие детали интерьера разных его кабинетов, светящаяся изнутри тёплым светом бутылка огневиски, гостевая комната с книжными полками.
Это были бытовые воспоминания, совершенно обычные. И даже если в какой-то момент в разговорах всплывёт что-то болезненное, оно будет просто повторением того, о чём Гермиона знает уже давно.
Набрав в лёгкие воздух, как перед прыжком в воду, Гермиона погрузила лицо в Омут памяти. В районе солнечного сплетения что-то сжалось, потянуло — и Гермиона упала посреди кабинета Майкрофта, рядом с самой собой на добрые пятнадцать лет моложе.
Примечания:
1. Гермиона цитирует «Вавилонскую библиотеку» Борхеса, где в аллегорической форме представлена модель постмодернистской вселенной: в библиотеке бесконечное число книг, представляющих собой бессчётное число комбинаций двадцати пяти букв, пробелов и запятых, и каждая из комбинаций что-либо значит на каком-нибудь из бесчисленного количества языков. Помимо прочего, Борхес высказывает ключевую для постмодернизма мысль: всё, что мы пишем или говорим, уже было написано или сказано до нас, невозможно создать ничего оригинального, при этом каждое творение имеет право на существование и занимает место в бесконечной библиотеке, даже если лишено смысла и логики.
2. Не могу удержаться и не рассказать вам (может, вы и знаете?) о том, что, хотя для нашего уха имя «Шляпник» героя «Алисы в стране чудес» куда благозвучней (и, конечно, больше подходит харизматичному Джонни Деппу из фильма Тима Бертона), однако перевод «Болванщик» куда точней. В 19 веке при изготовлении шляп использовали пары ртути, поэтому шляпных дел мастера (hatters) были вечно не в себе. Даже была поговорка «Безумен, как шляпник», да и само слово hatter вызывает мощную ассоциацию с человеком «не в своем уме». У русского слова «шляпник» такой коннотации нет, зато она есть у «болванщика», однокоренного не только с «болванкой», но и с «болваном».
Глава восьмая
Настоящая Гермиона устало прислонилась к иллюзорной, но, наверное, шершавой кремово-белой стене, пытаясь сосредоточиться на тактильных ощущениях, негромко вздохнула и сумела перевести взгляд на саму себя, спящую на узкой кровати. Вырваться из воспоминаний о мутных снах в этот, относительно реальный, мир было непросто, но она справилась. Гермиона-из-воспоминаний лежала на боку, крепко и даже как будто отчаянно обхватив руками тонкую подушку. Она не разделась до конца, и из-под лёгкого одеяла, чуть сползшего с плеч, виднелась белая футболка.
Та Гермиона спала крепко, но это был нездоровый сон, тот, от которого просыпаются разбитыми и уставшими, как будто и не спали вовсе. Собственно, такой она и проснётся через несколько часов — воспоминание было свежим, и Гермионе, в сущности, не требовалось пересматривать его, в отличие от многих других.
Её память, как оказалось, хранила сотни мельчайших подробностей о каждой встрече с человеком-василиском Майкрофтом Холмсом, начиная с самой первой, когда Гермиона (Мерлин, тощая растрёпанная девчонка, не умеющая ходить на каблуках) пыталась шантажировать его жизнью и благополучием брата. Майкрофт тогда продемонстрировал просто ошеломляющую выдержку. Возможно, он был слишком взволнован пропажей Шерлока, возможно, ещё не набрался опыта ведения политических игр — во всяком случае, он не вколол ей какого-нибудь транквилизатора и не отволок на допрос, а был почти по-джентльменски вежлив.
Трижды Гермиона пересматривала воспоминание, связанное с одним из самых страшных моментов её жизни — со смертью Рона. Тогда она пришла к Холмсу с деловым разговором, а в итоге напилась и отключилась в кресле. Как она ни всматривалась в тёмную пелену, она не сумела разглядеть, кто же тогда забрал у неё волшебную палочку из рук и укрыл пледом.
Худшим из воспоминаний стало то, после которого Гермиона решила перестать лечить нервы огневиски — в котором она выпила столько, что Майкрофт был вынужден везти её домой. В тот момент ей, в сущности, было всё равно — разве что мучило чувство стыда за потерянную репутацию. Иначе она, конечно, спросила бы себя: почему Майкрофт поехал сам? Почему не послал водителя или одного из своих безмолвных и безликих, почти как невыразимцы, агентов? Не то, чтобы она сумела тогда дать ответ на этот вопрос, но, может, хотя бы задалась им?