Она глубоко вздохнула. Нужно было выбросить из головы весь этот бред и прочесть письмо — в нём не могло быть ничего страшного. Она не станет бояться писем.
Конверт скользнул ей в руку. С сухим треском сломалась печать.
Внутри лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. Гермиона развернула его и с первого взгляда узнала почерк — этот безупречный наклон, старомодные завитушки над буквами. Но вместо страха её накрыла злость — безумная, нездоровая, словно бы рвущаяся наружу неконтролируемая сила, которую даже осознать не удавалось.
Если бы отправитель письма сейчас был рядом, от него не осталось бы даже головешек — злоба сожгла бы его быстрее любого заклинания. Края листа начали тлеть, руки Гермионы заходили ходуном, мебель вокруг задребезжала.
Если Драко Малфой решил запугать её…
Гермиона шумно выдохнула сквозь стиснутые зубы, принуждая себя успокоиться. Если Драко Малфой решил запугать её, то помоги ему Мерлин и все боги. Его жалкая писанина не заставит её бояться. Она просто прочтёт его письмо и, если в нём будет хотя бы одна оскорбительная строчка, хотя бы одна дерзость, она заставит Малфоя сожрать его целиком, с конвертом и печатью.
Не колеблясь более ни секунды, она почти с жадностью набросилась на ровные строки.
«Моя дорогая Гермиона, — писал Малфой, — надеюсь, это обращение не покажется тебе оскорбительным после ночи, которую мы с тобой провели, — океан затопил сознание, скрывая гнев, — к сожалению, охватившая нас обоих страсть…», — и злоба, и решимость покинули её мгновенно, прилив закончился, океан отступил, обнажая камни, покрытые водорослями и умирающими медузами.
Письмо вылетело из ослабевших пальцев и упало на ковёр, но Гермиона, окаменев, не наклонилась за ним. Кажется, она знала, что прочтёт. Наверняка где-то в гостиной была припрятана колдокамера, а если нет — Малфой мог получить неплохие кадры через Омут памяти.
Скандал получится великолепный. Прессе не будет важна правда, она поверит сплетне и раздует историю про то, как Гермиона Грейнджер легла в постель с Пожирателем Смерти. Гарри, конечно не отвернётся, скорее уж действительно постарается что-то предпринять, но остальные члены Отряда Дамболдора наверняка сочтут её любовницей Малфоя, сторонницей консерваторов и предательницей их идеалов. Она, по сути, останется одна — ни друзей, ни сторонников. Гарри — не в счет.
Простой такой, примитивный шантаж. И, конечно, в конце письма будет условие — требование сделать что-то особенное, чего не сделал бы никто другой. Взять под «Империус» Гарри Поттера, к примеру. Или исследовать чей-то разум. Может, раздобыть какие-то наработки Отдела тайн.
Захотелось смеяться.
Её репутация была уничтожена год назад, когда Визенгамот её осудил, а пресса растрезвонила на весь мир о преступлениях подруги Гарри Поттера. Все, кто хотел ее осудить — сделали это еще тогда. Малфой ошибся, думая, что парочка грязных снимков что-то изменит. Если хочет — пусть печатает их на плакатах. Пусть кричит об их связи на каждом углу, если захочет.
— Акцио, письмо, — беспалочковое заклинание сработало, и листок скользнул обратно в руку.
«… охватившая нас обоих страсть не позволила нам закончить разговор, который должен быть закончен. Майкрофт Холмс находится в серьёзной опасности, и она станет смертельной, как только Невиллу Лонгботтому станет известно его имя. Разумеется, Лонгботтом не способен узнать его самостоятельно, однако мне доподлинно известно, что доброжелатель с радостью поделится с ним маленьким секретом в том случае, если не получит информации по Шерринфорду. Я уповаю на то, что ты, благодаря вашим отношениям, сумеешь её раздобыть значительно быстрее, чем я. Целую тебя. Д.М.»
Затошнило.
Пожалуй, если бы Малфой снова одурачил ее зельем и изнасиловал бы, она и то не чувствовала бы себя настолько грязной, как после этого письма. И всё-таки в глубине души она не могла не признать, что это было красиво. Куда красивей, чем можно было бы ожидать от белобрысого хорька, и значительно умнее.
«Что будешь делать, Грейнджер?», — спросила она вслух.
Ответа не было, и она прочла письмо еще раз, уже совсем без эмоций. Повторила про себя. Потом еще раз, и еще, постепенно отсекая всё лишнее, пока не осталось только: «смертельно», «доброжелатель» и «Шерринфорд».