— Простите, — сказала она, когда тишина, нарушаемая только тихим звоном приборов, стала действительно невыносимой, — за бестактность.
Майкрофт медленно отложил вилку и нож, вытер губы салфеткой, потом, не задавая уточняющих вопросов, долил в бокал еще воды, и только после этого заметил:
— Вы очень похожи на моего брата, вероятно, я уже об этом говорил.
— Да, — кивнула она, тоже откладывая приборы, — тогда вы назвали меня… «травмированной».
Он тонко улыбнулся, соединяя ладони шпилем перед грудью:
— У вас много общего. Вас объединяет также склад ума, безусловно, научный, склонность к самокритике там, где она не нужна, и решительная слепота к реальным своим недостаткам, излишняя эмоциональность и… — он сделал долгую паузу, за время которой Гермиона, однако, не успела осмыслить его слов — для этого ей бы не хватило и вечности, — стратегия поведения в конфликтных ситуациях. Иными словами, — его ноздри чуть раздулись, — если бы Шерлок желал меня оскорбить, как этого желали вы, он выбрал бы аналогичный способ сделать это.
Ни одна отповедь, никакие крики или обвинения не произвели бы на Гермиону столь сильного эффекта, как эта короткая речь, произнесённая ровным тоном с благожелательной улыбкой. Это было даже не ведро ледяной воды — её как будто нагой бросили в сугроб. Сердце сжалось, дыхание оборвалось.
— Я не желала вас оскорбить, — выдавила она сквозь силу, пальцы дёрнулись схватить бокал, но она сдержала порывистое движение — будет слишком заметно и очевидно.
— Разве? — уточнил Майкрофт. Гермиона не нашла ответа, и он снова заговорил: — От Шерлока вас отличает значительно более развитая эмпатия, — а потом добавил, отпив воды: — И вы меня не оскорбили.
Гермиона сжала ножку бокала, сделала несколько глотков и снова взялась за еду. Это будет долгий, воистину долгий ужин.
Индейка — у нее в тарелке была именно индейка — была нежной и пряной. Гермиона попыталась сосредоточиться на этом вкусе, но концентрация сбивалась. И тогда она осторожно спросила:
— Как вам это удаётся? — спросила она, скорее обращаясь к своим мыслям, чем к нему.
— Это?.. — он наверняка понял, что она имела в виду, но предпочёл сыграть недоумение. Гермиона отложила вилку и нож, отпила воды и пояснила:
— Просчитывать.
Он чуть наклонил голову, показывая, что оценил её наблюдательность и способность делать выводы. Если бы они играли, этот кивок означал бы, что его впечатлил ход соперника. Вот только Гермиона давно перестала играть.
— Это как, — проговорил он неторопливо, — играть в трёхмерные шахматы на сотне досок сразу, с завязанными глазами… с трёхлетними детьми, — он даже не улыбнулся, а Гермиона невольно хмыкнула. — Или с существами вроде аквариумных рыбок или каких-нибудь черепашек.
— Подразумевается, что в шахматы они играть всё-таки умеют? — ровно уточнила Гермиона.
— Конечно, нет, — уголки его губ дрогнули. — В этом и смысл.
Рыбки или черепашки, значит. Гермиона не была удивлена — братья Холмс были настолько умнее окружающих людей, что едва ли могли ставить себя с ними в один ряд.
— Я рыбка… или черепашка? — спросила она.
Майкрофт отодвинул пустую тарелку и, вопреки всем правилам этикета, опёрся локтями на стол, а подбородок положил на сцепленные в замок пальцы, устремив на Гермиону взгляд — сейчас он не был ледяным, но оставался колючим и неприятным, слишком цепким. Инстинктивно она укрепила окклюментные щиты, хотя не ощущала попыток проникнуть в сознание. Возможно, он пытался определить её видовую принадлежность, а может, просчитывал ходы на одной из сотен досок. А Гермиона, не выдержав его взгляда, принялась изучать его руки, и вскоре поняла, что рассматривает их с почти болезненной пристальностью.
У него были небольшие руки с длинными пальцами. Скорее всего, он не пренебрегал профессиональным маникюром — во всяком случае, ногти выглядели безупречно, значительно лучше, чем у неё самой. От крупных костяшек пальцев вниз, к запястьям, опускались тонкие жгутики сухожилий, а от косточек запястий под манжеты рубашки уходили полупрозрачные темные волоски. На правой руке поблёскивало бесполезное кольцо, наколдованное десять лет назад из галеона.
Молчание длилось почти минуту.
— Вам даже и не три года, — сказал он наконец, и Гермиона сумела взглянуть ему в глаза. В уголках появились едва различимые лучики-морщинки, те самые почти неуловимые признаки сдерживаемого веселья.