у и вышла из «Трех метел». Ледяной морозный воздух помог прийти в себя, Гермиона вдохнула его полной грудью, с наслаждением чувствуя, как замедляется сердцебиение и выстраиваются стройными рядами мысли, огляделась вокруг — и не смогла сдержать улыбки: за то время, которое она провела в пабе, буран закончился, и Хогсмид преобразился, сделавшись похожим на деревню с открытки. Крыши и деревья облепило снегом, дороги покрылись ледяной коркой, и все это белое, почти кружевное, одновременно искрило на выглянувшем солнце множеством цветов. Гермиона обхватила себя за плечи, задрожала, когда холод пробрал до костей, но не достала палочку, чтобы создать согревающие чары: почему-то ей казалось важным хотя бы несколько мгновений провести здесь, на крыльце, глядя на тихий заснеженный Хогсмид, так же, как она смотрела на него в первый раз, на третьем курсе. Себе она тогда говорила, что у них с Роном «почти как свидание» — и хотя ей было ужасно жалко, что Гарри не смог пойти, она не могла подавить в себе этой, как тогда казалось, недостойной гриффиндорки радости от того, что они с Роном идут куда-то вдвоем. Они тогда прошлись по магазинчикам, смеялись, болтали о чем-то совершенно несущественном, по молчаливому уговору не вспоминая о спорах и разногласиях, потом выпили сливочного пива в «Трех метлах», вышли на крыльцо и точно так же остановились, чтобы посмотреть на деревню. И Гермиона совсем не хотела говорить ничего об истории этого места или о знаменитых волшебниках, живших здесь. Ни слова. А потом Рон уронил пакетик лакричных конфет, и им пришлось ловить их, пока они не разбежались повсюду, очищать заклинанием и загонять обратно. Гермиона опустила глаза вниз, но под ногами были только заиндевевшие ступеньки — никаких конфет. А потом дни понеслись бешеными гиппогрифами. Помимо Невилла, Гермиона больше никому не показывала документы, но поделилась своими планами и с Гарри, и Джинни (правда, по отдельности и в разное время). Они были встревожены, но горели желанием помочь, впрочем, в отличие от Невилла, ими двигало не стремление к всеобщей справедливости и даже не жажда политической победы, а исключительно желание, по меткому выражению Джинни, «засунуть вонючего хорька в самую глубокую жопу, которую только можно отыскать в магической Британии». Гермиона никак не прокомментировала это экспрессивное высказывание, но мысленно согласилась. — Я помогу всем, что будет в моих силах, — сказал ей Гарри, виновато глядя куда-то в сторону, мимо. Гермиона не рискнула сказать ему, что он выглядит плохо, только все-таки попыталась поймать взгляд и удостовериться, что его зрачки адекватно реагируют на свет и не похожи на булавочные головки. Кажется, все было в порядке. Между тем, Невилл буквально заваливал ее совами: пусть и осторожно, он уже начал поднимать старые связи, зашевелил политическое болото, и только ради общего блага и соображений безопасности не переходил к активным действиям. В его представлении, все было просто — кампания в прессе должна была начаться вскоре после Рождества, до Февральской судебной сессии Визенгамота, чтобы к ее началу приобрести государственное значение. В случае, если общественные обвинения будут достаточно серьезными, у Визенгамота не будет иного выбора, как инициировать расследование, и тогда документы Гермионы уничтожат Забини и его партию не хуже Адского пламени. Гермиона видела в этом плане приличное число изъянов, но, пусть с корректировками, приняла его и начала искать тех журналистов, которые сделают первые вбросы. Кстати пришлось бы перо Скиттер, но увы, старушка отошла от дел и полностью посвятила себя написанию грязных полуправдивых романчиков. Разлетались они молниеносно, но на объективность уже даже не пытались претендовать. Пришлось знакомиться с новым поколением. К тому же, даже снова погрузившись в проклятый омут политических дрязг, она оставалась сотрудником Отдела тайн и каждый день с девяти до шести (а по факту — и позднее) проводила в лабораториях, пытаясь пробиться через стену непонимания и найти решение болезненной, навязчивой проблемы детей-обскури. Пару раз мистер Кто подключал ее к другим исследованиям, но потом снова возвращал к обскурам, хотя, во имя Мерлина, Гермиона даже иногда думала, что хотела бы закрытия проекта, чтобы кто-то другой (не она) признал, что волшебники не в силах разгадать эту загадку, составленную из оборванных детских жизней, таких же маленьких, пестрых и незавершенных, как кусочки паззлов, рассыпанных на поверхности стола. Паззлов из разных наборов, которые, как ни крути, никогда не могли бы образовать единой картинки. В этом водовороте дел и задач прошел, вернее, пролетел сумасшедший декабрь, настолько же непохожий на тягучий, болезненно-горький ноябрь, насколько она сама, охваченная почти нездоровой, лихорадочной энергией, не была похожа на ту Гермиону, почти уничтоженную, раздавленную Малфоем и его «Амортенцией».