— Я помню тот ураган, он случился сразу после того, как мы купили поместье… — задумчиво, словно грезя наяву, произнесла Симона. — В нашем парке тоже многие деревья повалились… Но не дубы, а трухлявые огромные тополя… Старые дубы уцелели, может, потому, что стояли в самой глубине парка…
Александра проводила гостью до ворот. Остановившись рядом с одним из сфинксов, охранявших вход, Симона взглянула в его непроницаемое каменное лицо, еще мокрое после дождя, словно заплаканное.
— Так я не оставляю надежды, что вы договоритесь… — сказала она на прощание.
Александра шла по торговой улице, оглядывая дома, сплошной стеной тянущиеся вдоль тротуаров, и читала вывески. Дозвониться до Натальи не удалось. Телефон ее парижской квартиры не отвечал. Сделку с Лессе Александра считала окончательно сорванной, так как мало верила в то, что старая московская знакомая пойдет на попятный и согласится расстаться с домом, в котором ей мерещилось некое спрятанное сокровище.
Сидеть в пустой комнате или гулять по дорожкам сада, раскисшим от дождя, представлялось художнице сомнительным удовольствием. Она решила выйти в город и заодно кое-что купить — припасы, привезенные Натальей, почти все иссякли во время вчерашнего обеда. Юношеский аппетит Дидье был воистину достоин зависти.
Войдя в магазинчик, скрывавшийся за красными дверями с частым застекленным переплетом, Александра улыбнулась продавщице за прилавком и поприветствовала ее. Та любезно ответила, но ее взгляд показался художнице настороженным. «Или это Симона меня настроила против нелюдимых жителей деревни?!»
В крохотном магазинчике самообслуживания, где стояло всего три ряда стеллажей, Александра нашла все, в чем нуждалась, — свежий хлеб, сыр, зелень, сливки к кофе. Она взяла еще бутылку белого вина и, внезапно поддавшись романтическому настроению, коробку со свечами. «Устрою себе сегодня романтический ужин, — решила она. — Только я и „Дом полковника“. Честное слово, хотя этот дом и неказист, но что-то в нем есть, и он заслуживает, по крайней мере, уважения… Можно считать, что я устраиваю маленькую вечеринку в его честь! Все-таки он дает мне приют, этот „Дом полковника“… И не самый плохой приют из тех, в которых мне доводилось бывать!»
Бродяга по натуре, давно отвыкшая от домашнего уюта в общепринятом понимании, Александра довольствовалась жизнью в мансарде полузаброшенного дома. Там, кроме нее, остались только двое жильцов: скульптор Стас и его престарелая прислуга, по совместительству нянька, модель и цербер. В мансарде, где ютилась художница, летом было невыносимо жарко от близости раскаленной железной крыши, зимой — зловеще холодно. Несколько ржавых батарей центрального отопления перестали функционировать еще в давние годы, изо всех щелей немилосердно дуло, а греться электричеством приходилось с осторожностью из-за неисправной проводки. Холодная вода еле текла из единственного крана. Александра давно привыкла заглядывать к своим многочисленным знакомым, жившим по соседству, чтобы принять душ и постирать белье. Ее визиты воспринимались с юмором, она была своеобразной достопримечательностью этих переулков в самом центре Москвы.
Ей едва исполнилось сорок четыре года. Несмотря на чудаковатый бродячий образ жизни, который должен был уничтожить в ней все женственное, она оставалась привлекательной, о чем ей не раз напоминали. Небольшого роста, худощавая, бледная, Александра больше походила на подростка, чем на взрослую женщину, два раза побывавшую замужем. Большие карие глаза навыкате, янтарного оттенка, еле заметные веснушки на белой коже, ямочки на щеках, коротко остриженные каштановые волосы — все это молодило Александру, и многие обманывались, называя ее возраст. Одевалась она в спортивном стиле, предпочитая свитера, джинсы и брюки в стиле карго, с накладными карманами на бедрах, в которых помещалось великое множество полезных мелочей. Иногда, если ей хотелось выглядеть нарядно, Александра вставала на каблуки, не меняя при этом общего стиля одежды, отчего никак не становилась похожей на взрослую даму, напоминая скорее несовершеннолетнюю дочь, тайком взявшую мамины туфли.
Весь ее гардероб легко уместился бы в одной большой дорожной сумке. Зато библиотека, архив, рисунки, холсты, бесчисленные мелочи, скопленные за годы, которые она посвятила реставрации, вряд ли влезли бы в обычную двухкомнатную московскую квартиру. Мансарда была сущим проклятием во всем, что касалось бытовых удобств, но великим благом в том, что требовало свободы действий. Она была огромна и соответствовала общей площади фундамента особняка. В ней могло бы разместиться несколько Александр со всем нажитым имуществом, и они совершенно не мешали бы друг другу. Уйти из этой мастерской художнице было попросту некуда. Снимать какое-то помещение, более или менее просторное, она не могла себе позволить.