Заработки ее были крайне нестабильны. Реставрацией Александра добывала себе хлеб насущный, не более. В случае, если удавалось удачно провести посредническую сделку по перепродаже картины или какой-нибудь редкости, женщина получала хорошие комиссионные, но они тут же таяли, поглощенные массой потребностей. Александра могла годами ходить в старой куртке с чужого плеча, размера на три больше, но никакие расходы на нужную книгу, пусть даже баснословно дорогую, не были для нее препятствием. Она слыла отчаянной перфекционисткой в кругах, близких к искусству. Ее стремление к совершенству доходило иногда до маниакальности, а честность при сделках была известна всей Москве. И вот парадокс: именно эти качества, которые мешали ей сколько-нибудь стабильно зарабатывать, и обеспечивали ее работой. Александра, не обладая никакими гарантиями завтрашнего дня в виде накоплений, владела такими сокровищами, как доверие клиентов и добрая репутация, и потому всегда была востребована.
Вспомнив свою мансарду и затосковав на минуту по оставленным там книгам (одну из них Александра не успела дочитать перед отъездом), женщина задержалась у стеллажа, невидящим взглядом обводя баночки с паштетами. Негромкий мужской голос, раздавшийся рядом, заставил ее опомниться. Извинившись, она отступила и позволила коренастому плотному мужчине пройти мимо нее к дальним полкам.
Расплачиваясь, она замешкалась у кассы, выбирая шоколадку. Мужчина, которому Александра перегородила проход, наполнил свою корзинку быстро и встал у нее за спиной.
— Добрый день, — приветливо, как старому знакомому, пропела ему продавщица, черноглазая, смуглая женщина средних лет. — Как ваше здоровье? Как дети?
— Здоровы, — ответил тот, ставя корзинку на прилавок.
— Все четверо?
— Да, к счастью, все. Что бы я стал с ними делать, если бы они вздумали болеть?…
Продавщица с сочувствием качала головой, пробивая чек навострившей уши Александре. Та уже взяла свой пакет, но не торопилась уходить, делая вид, что рассматривает стенд с журналами.
— Я сегодня видела вашего Дидье, — поделилась с мужчиной продавщица. С этого момента Александра не сомневалась, что ее собеседник — глава семейства Делавиней. — Совсем уже взрослый. В Париж учиться не собирается?
— Куда ему учиться… — отмахнулся Делавинь, принимая пакет с уложенными покупками. — Занимается всякой ерундой. Какие-то глупые идеи… У меня больше надежд на старшую дочь. У Кристины светлая голова.
Оставаться в магазинчике дольше, ничего не покупая, было неловко, уж слишком явным становилось, что она слушает разговор. Александра вышла на улицу. Пройдя несколько шагов, она остановилась и оглянулась.
Делавинь показался на мостовой спустя минуту. Подойдя к припаркованной рядом малолитражке, он принялся укладывать покупки на заднее сиденье. Вид у него был равнодушный и усталый, как у человека, который уже долго несет непосильную тяжесть, привык к ней и смирился. Поколебавшись, Александра все же подошла к нему.
— Добрый день, — приветствовала она Делавиня, одновременно протягивая ему руку. — Меня зовут Александра, я, насколько понимаю, теперь ваша соседка, на пару дней… Наталья Ступина пригласила меня погостить в ее доме.
Настороженный взгляд глубоко посаженных черных глаз Делавиня смягчился. Мужчина крепко, пожалуй, даже с чрезмерным жаром пожал руку художнице.
— Наталья? Ну конечно, мы соседи. Даниэль… Даниэль Делавинь. Мне мой сын, Дидье, уже говорил о вас. Извините, что не зашел по-соседски, поздороваться, но все дела…
— Я понимаю, еще бы… Конечно… — отвечала с любезной улыбкой Александра, попутно вспоминая, что рассказывала Наталья о роде занятий старшего Делавиня. Сколько ей помнилось, та обвиняла соседа чуть ли не в тунеядстве.
— Он не очень вам надоедал, этот негодяй? — Делавинь захлопнул дверцу и теперь смотрел прямо в лицо женщины пристальным взглядом, начинающим ее смущать. — Если начнет болтать глупости и мешать, гоните его в шею. У мерзавца полно дел, которыми ему надо заниматься, вместо этого он предпочитает шататься по всей округе и делать вид, что помогает кому-то по саду.
— Нет, что вы… — Александра уже с трудом выдерживала взгляд Делавиня. Она ничуть не была польщена, что сделалась предметом его мужского интереса, которого тот и не думал скрывать. — Дидье ничуть мне не мешает. Кроме того, я не думаю, что пробуду здесь долго.