— Я его не рассматривала… — содрогнулась Александра, вспомнив, как плачущая Симона склонялась над окоченевшим лохматым псом. — Но ты же понимаешь, Дидье, что все эти слова о дьяволе, о призраках, о том, что кто-то увидел свою смерть, — это просто слова! У смерти всегда есть естественная причина!
— Не всегда. — Дидье ответил так быстро, словно готовился услышать подобные доводы. — Здесь, в этом доме, люди иногда умирали без причины. Наверное, вы уже знаете.
И, как будто опасаясь, что услышит очередное возражение, исчез за дверью.
Оставшись в одиночестве, Александра выложила на стол немногочисленные покупки, подошла к стене, ища в сумерках выключатель, но, найдя его, зажигать лампы, висевшие под потолком, не стала. Ей нравилось освещение, установившееся в кухне. В окно без штор проникал отсвет почти угасшего заката. Солнце давно зашло, но небо над равниной было до странности светлым, словно жемчужным.
Женщина снова вышла в сад, окунула руки в переполненную дождевой водой бочку, поболтала ими, вспоминая детство, лето в деревне, в съемном доме. Там в саду, заросшем сорняками, запущенном, у стены дома, в кустах малины тоже стояла бочка для сбора дождевой воды. «Было так хорошо после ливня играть в ней, пускать плавать цветы, щепки, бумажки… А сколько в ней вечно барахталось жуков… Иногда они, пытаясь спастись, ползли вверх по рукам, и я визжала… Ниже в воде скользили лягушки, а на самом дне лежали камни, которые я сама же туда и кидала… Между ними пряталась жаба, она выплывала наверх только перед дождем и была страшно похожа на камень, бурая и бугристая. Она пела басом, важно, протяжно, окая, как волжанка… Боже, да было ли все это?! Или я так сильно изменилась, или ничего не было?! Я совсем не чувствую связи с той девочкой… Произношу, вспоминая ее, „я“, но это уже не я! Давно не я, совсем не я… Это кто-то, кого я когда-то хорошо знала… Как школьная подруга, с которой мы сидели за одной партой в первом классе!»
Она дошла до ворот, подергала их, но замок, навешенный из предосторожности ею же самой перед выходом в город, не поддался. Ключи остались в доме, в сумке. «Хотя все замки ни к чему, если между садами есть незапертая калитка, через которую может войти кто угодно, — подумала она. — У Делавиней, как я заметила, ворота в сад вечно открыты. Конечно, что же им беречь, там все богатство — дети. И запасной ключ от „Дома полковника“ есть у Дидье. А в доме — коллекция, за которую в случае кражи или недостачи мне не расплатиться! Не могу же я везде таскать с собой этот чемодан! И главное, к чему он вообще! Никому эти рисунки оказались не нужны!»
Участвовать в сделке, предмет которой так мало волновал ее участников, представлялось Александре делом заранее проигранным. «Сфинксов не продадут. Наталью здорово обработали. Я допускаю, что она говорит мне не все или вообще говорит совсем не то. Не продадут сфинксов — не состоится сделка. Зачем я тут? Чего жду? Нужно ехать домой… Оставлю Наталье чемодан, пусть разбирается сама, что с ним делать… И завтра же вернусь в Москву! Хотя бы дорога оплачена…»
Ей было грустно так, что сердце сжималось, и она не понимала, отчего. Художницу мучило двойственное чувство. Ей не нравились ни эта деревня, где так легко отвергали, травили чужаков, ни Делавинь-старший с его напыщенными рассуждениями и сверлящим взглядом, ни сам дом за ее спиной — темный, молчаливый, такой безликий, словно в нем не рождался и не умирал ни один человек. И вместе с тем она ощущала, как в ее сердце по каплям вливается медленная сонная отрава, которой словно было пропитано это место и населявшие его люди. Ей хотелось одновременно и уехать поскорее, и остаться подольше.
Она услышала приближающийся треск мопеда. На улице из-за поворота показалась светящаяся фара. Мопед остановился совсем рядом, у ворот, ведущих в сад Делавиней. Фара погасла, оставив после себя в темноте тусклое, красноватое пятно, наступила прежняя тишина. Александра прищурилась, пытаясь различить в незаметно сгустившейся темноте, кто приехал, но не могла разобрать.
«Дидье ездит на мопеде, но он вроде бы дома, я не слышала, чтобы кто-то уезжал…»
Стараясь ступать неслышно, она подошла к решетчатой калитке, разделявшей сады, и увидела, как по дорожке к флигелю двигается стройная высокая фигура. Когда на нее упал свет из окон, Александра отчего-то вздрогнула, хотя ничего страшного не увидела.
«Жанна?!»
Служанка Лессе вошла в соседский дом, не постучавшись, и вновь Александру поразила ее упругая, совсем юношеская походка и подтянутая фигура, которую годы и тяжелый физический труд не согнули, не исказили, а высушили, как высушивали мумии в горячем песке. Со спины ее можно было принять за Дидье.