«Подделывают!» — закончил холодный спокойный голос, порой руководивший ею в минуты растерянности. Теперь Александра не сомневалась: Делавини изо всех сил подделывают, имитируют вещественное прошлое своей семьи.
«И как цепко они держатся за легенды, домыслы, страхи, которыми местная молва окружила знаменитый „Дом полковника“… — думала она, окидывая взглядом два этажа безликого темного здания, словно слушавшего ее мысли. — Легенд, пожалуй, куда больше, чем действительности… Делавини украшают свою серую жизнь призраками, как дети — елку игрушками и фонариками. Ну вот зачем были нужны полковнику эти сфинксы из чужого парка, от ворот чужого склепа, эти сторожа чужого прошлого? В память о египетском походе, в котором он когда-то участвовал?! Смешно! Это при том, что вернулся-то он из России и со времен Египетской кампании Наполеона прошло полтора десятка лет… Почему бы ему в таком случае не заказать сфинксов, похожих на традиционные египетские? К чему покупать скульптуры Нового времени? Впрочем, полковник, бывший крестьянский парень, всю жизнь проведший на войнах и в дальних гарнизонах, вряд ли был знатоком искусства… А эти дубы возле построенного им дома? К чему они? Что они должны символизировать? Ведь что-то должны, раз уж полковник изобразил их на медальоне, который служил ему чем-то вроде герба?»
Александре вспомнилось, что в революционную эпоху дубы во Франции были объявлены общественным достоянием: они символизировали свободу, надежду и преемственность. У их подножия повстанцы сжигали помещичьи ценные бумаги, родословные, приносили гражданские клятвы.
«Словом, всячески старались заменить одним махом уничтоженную христианскую культуру языческими галльскими традициями. Что ж, крестьянин, из солдата ставший полковником, прошедший с Наполеоном все его кампании, и не мог посадить рядом с домом других деревьев! Все так! Но отчего на своем оловянном медальоне он изобразил дубы великанами, какими они, должно быть, и были, когда их сломала буря? А во время изготовления медальона дубки выглядели так же, как сейчас эти два новичка у флигеля. Везде — фантазии, преувеличения… Он был романтиком, этот полковник Делавинь, умудрившийся сделаться легендой, изготовивший себе новодельный герб из пуговиц своего мундира… Из оловянных, раскрошившихся на русском морозе пуговиц… Жаль, что не сохранилось его портрета. Хотелось бы взглянуть на это лицо!»
Александра, обхватив себя за локти, подошла к самой ограде. Она всматривалась в темноту полей, безграничную, глубокую, еще больше оттененную далекими огнями на горизонте.
«Интересно, кто на него похож, на этого полковника? Дидье или старший Делавинь? Неужели у него не появилось искушение, вернувшись в родные места, заказать портрет? Или безумная вдова столетием позже уничтожила его вместе с другими родовыми реликвиями? Не могло же за сто лет не скопиться никаких бумаг! Письма, счета, дневники… Дагерротипы, фотографии… Тут — ничего!»
Где-то вдалеке лаяла собака, медленно, размеренно, словно неохотно, и это был единственный звук, нарушавший тишину спящей равнины.
«Я так и вижу его, полковника Делавиня. Наверняка он был смуглым, коренастым, с неприятным выражением лица, точь-в-точь как Даниэль, отец Дидье. И глаза у него были такие же — черные, маленькие, глубоко посаженные, и взгляд — сверлящий, пристальный. Только прическа другая: с зачесанными вперед височками, со взбитыми локонами над низким лбом, по тогдашней моде. И зеленый мундир с золотыми пуговицами в два ряда…»
Внезапно Александра широко раскрыла глаза, словно увидев что-то в темноте. Несколько мгновений она обдумывала ослепившую ее мысль.
«Какие оловянные пуговицы, растрескавшиеся на русском морозе?! Почему оловянные?! У полковника, которым Делавинь к тому моменту давно уже был, пуговицы на мундире были золотые! Может, медальон в самом деле изготовлен из пуговиц с мундира… Но с солдатского мундира, и носил его кто угодно, но только не полковник Делавинь!»