— Идемте! — решительно сказала художница. — Только у меня предложение — дойти до какого-нибудь кафе и вызвать такси! Так мы потратим меньше сил и времени…
Однако Марианна содрогнулась и с искаженным лицом, сквозь зубы, отказалась от этого плана.
— Незачем! Прекрасно дойдем сами!
— Но уже темно… И такая скверная погода… — пробормотала Александра. — Да и замок довольно далеко!
Но ее аргументы не действовали, Марианна наотрез отказывалась отправиться на поиски такси. Александра заподозрила, что женщина не хочет показываться на глаза людям, знавшим ее прежде, до заключения в клинику. «Быть может, она стыдится своего изменившегося внешнего вида? Или самой своей истории, которая обросла такими чудовищными сплетнями о призраках, „являвшихся мадам Делавинь“? А может, стыдится как раз настоящей причины своего заточения, пресловутой лекарственной зависимости?» Александра, решив проверить свою догадку, спросила, нельзя ли вызвать такси на дом?
— У меня нет местного номера, а то бы я так и поступила! — добавила она. — Но у вас, должно быть, номер есть?
Женщина пожала плечами с видом крайнего изумления:
— Как, по-вашему, мне часто приходилось вызывать такси в последнее время?! Да я вообще, живя здесь, никогда такси не вызывала! Мы пойдем в замок пешком! Еще совсем не поздно! Я хочу, наконец, выспаться в нормальной спальне, в коттедже. У матери в сторожке мне пришлось спать на ее постели, а она узкая и жесткая… Две доски, накрытые соломенным тюфяком…
— Но как мы попадем в коттедж? — выдвинула последнее возражение Александра.
Марианна с торжествующей улыбкой указала на плащ, который художница надевала, пытаясь согреться:
— Это плащ матери, в кармане должны быть ключи от дома, от ворот и от калитки! Я ведь перелезла через ограду, пришлось подтаскивать лестницу и потом прыгать в грязь! Она заперла меня, когда уходила! Заперла, как собаку!
Подойдя к вешалке, женщина порылась в карманах плаща и с радостной улыбкой извлекла связку ключей с брелоком в виде лимона:
— Вот они! Ну, идемте, нечего ждать!
Спустя полчаса Александра признала про себя, что сделала ужасающую глупость. Правда, дождя не было, небо расчистилось, и поля омывал теплый ночной ветер, такой плотный, что казался телесным. Его порывы шумели, словно тугие шелковые полотнища. Но тропинка, по которой шагали женщины, превратилась в месиво из гравия и грязи. Мокрая одежда, которую вновь пришлось надеть художнице, липла к плечам и спине, и Александру не оставляли мысли о том, что на этот раз она, вопреки своему железному здоровью, все же серьезно простудится.
«И воспаление легких — не единственное, что мне грозит! — думала она, глядя в спину своей спутницы, идущей чуть впереди. — Рядом со мной женщина, о которой я, в сущности, ничего не знаю… — Александра с трудом переводила дух. — Почему я должна принимать на веру ее слова? Быть может, лекарственная зависимость была не единственной причиной того, что ее изолировали от семьи так надолго! Быть может, ее вовсе и не выпускали, а она убежала… Перелезла через один забор, значит, могла перелезть и через другой! А если она опасна?!»
Марианна, тоже сильно запыхавшаяся, обернулась:
— Уже почти пришли… А вы говорите, далеко… Ехать правда далековато, но эта старая пешая дорога идет напрямик, через поля, ее даже не все местные знают. Сейчас ведь все ездят, хотя бы на велосипедах, а тут не очень-то проедешь… Можно и шею сломать в рытвине!
— А вы… — Александра остановилась, тыльной стороной ладони утерев испарину, выступившую на лбу. — Вы отсюда? Из этой деревни?
— Нет, я из соседнего города. — Марианна тоже остановилась. — Но это, в сущности, такая же деревня, только больше раза в три. Эту дорогу мне показал когда-то Даниэль… Мы по ней гуляли, когда он был моим женихом.
Ее лицо смутно белело в темноте, растрепанные светлые волосы казались платком, надвинутым на лоб. Вместо глаз виднелись лишь темные провалы, их выражение можно было только угадать. Голос женщины зазвучал мягко:
— Даниэль встретил меня у своей сестры, я тогда заканчивала лицей и помогала ей по хозяйству. Она почти калека, из-за ревматизма едва может ходить. Мне было пятнадцать лет, а ему — тридцать. Я и думать не могла, что он влюбится в меня… Он и виду не показывал, конечно, я же была несовершеннолетняя…