— Идите в спальню, — не поворачиваясь, ответила Жанна, сметая со стола невидимые крошки. — Все добрые люди давно спят.
…Оказавшись в гостевой спальне, интерьер которой так насмешил ее во время прошлой ночевки, Александра была очень далека от того, чтобы снова развеселиться. Шел первый час ночи. За окнами стояла непроглядная чернильная тьма. Когда Александра открыла створку, ровный шум вновь начавшегося дождя сделался яснее. Женщина со вздохом опустилась на край постели. Ее взгляд упал на телефон.
«Если я позвоню Симоне, это будет справедливо, — рассуждала она. — В ее доме творятся вещи, о которых хозяйка просто обязана знать. Хотела бы я видеть ее лицо, когда она услышит, что в гостевой спальне и в сторожке, почти у нее на глазах, жила та самая знаменитая мадам Делавинь, которую спровадили в психиатрическую больницу призраки! Им было бы на пользу пообщаться, Симоне и Марианне. Да и с Натальей я бы эту женщину с удовольствием познакомила! Марианна, несмотря на свою болезнь, — воплощение здравого смысла. Она одна не верит в призраков и не повторяет за другими глупые сказки. Странно, что болезнь именно этой женщины, такой далекой от мистицизма, возродила волну слухов вокруг „Дома полковника“… Ах, как жаль, что я не успела поговорить с ней про сфинкса с лицом Дидье! Быть может, она бы смогла объяснить это удивительное сходство!»
Александра дотянулась до телефона, стоявшего на тумбочке, сняла трубку… Телефон молчал. Она проверила подключение — вилка была воткнута в розетку. «Быть может, Симона отключила телефон, когда уехала… — подумала художница. — Или… это сделала Жанна, испугавшись, что я буду звонить хозяйке?»
Мобильник лежал в кармане куртки, которая сохла на первом этаже, в столовой, перед включенным калорифером, но Александра оставила его там сознательно, увидев, что батарея разряжена. Зарядник остался в дорожной сумке, хранившейся в гардеробе Клюни.
Александра положила трубку и улеглась в постель, не закрыв окна и не погасив лампы, стоявшей на тумбочке в изголовье. Натянув до подбородка вышитое шелковое одеяло, вызывавшее такое восхищение Марианны, она вслушивалась в шум дождя, мешающийся с рокотом старых деревьев парка, которые трепал и раскачивал сильный ветер. Изредка, при особенно резких порывах, слышался треск ломаемых ветвей.
«Где Марианна? — спрашивала себя женщина. Эта мысль не давала ей покоя. — В кухне прячется, наверное… Или мать увела ее в сторожку. Несчастная! Ведь она младше меня на несколько лет, ей всего сорок… Стать местным пугалом, страшилищем для собственной семьи… Обузой для мужа, пустым звуком для детей… Ее даже не допускают к встрече с дочерьми, чтобы те не расстраивались, когда она вновь уедет в больницу… Но неужели она так безнадежна? Конечно, поведение у нее несколько причудливое… Но я встречала немало людей еще более странных, которые жили свободно и никому в голову не приходило их запирать в закрытых лечебницах! Быть может, она и права, говоря о том, что просто мешает мужу… Не такой уж он мягкосердечный человек, этот Делавинь, правнук полковника. Видно, ему было легче распространить историю о том, что жена увидела фамильное привидение, чем публично признать, что он создал ей такие условия, которые толкнули ее к наркотикам… Дидье казался мне мягким, веселым парнем, но не надо забывать, что он сын своего отца. Непонятна только позиция ее матери… Почему она потакает зятю? Жанна довольно независима, все еще работает и сама себя содержит, по всей вероятности… Разве что внуки? Быть может, в ее понятии их благо и содержание дочери в клинике — одно и то же! Но сколько же они смогут прятать Марианну? Сегодня о ней знаю я, завтра узнают все! Если Делавинь не найдет денег, в клинику она не вернется… А денег ему взять, кажется, негде…»
Ей казалось, что она не уснет. Мешало все: тревожные мысли, смутный страх перед Жанной, которая, как предполагала Александра, тоже бодрствовала этой ночью, шум дождя, ветер, треплющий едва «оперившиеся» зеленью деревья… И все же в какой-то момент сон, как старинный ткацкий стан, тяжело тронулся с места, рама с нитями утка2 опустилась на нити основы… И начало ткаться полотно, где крепко и нерасторжимо мешались реальность и вымысел, бывшее и не бывшее, день минувший и еще не наступивший…
Александра открыла глаза оттого, что ей на лицо легли солнечные лучи. Они щекотали кожу, как легкие прикосновения. Женщина спрятала голову под одеяло, полежала так минуту, затем выбралась из постели и подошла к окну.
«Значит, я все же уснула…» — изумленно думала она, окидывая взглядом парк, совершенно неузнаваемый на ярком утреннем свету. Омытый ночным дождем, помолодевший и освеженный, он испускал, казалось, голубовато-золотистое сияние, почти материальное и осязаемое. Воздух, влажный, густой, насыщенный испарениями земли и листвы, опьянял. В парке звенели птицы — Александра то и дело замечала их мелькание среди ветвей в чаще. «Настоящий рай!»