Александра сделала несколько шагов по направлению к постройке и остановилась, не сводя с нее глаз. Отсюда она уже отчетливо различала, что над входом на каменном блоке высечена какая-то надпись, но занимало ее не это. Картина, открывшаяся взгляду, была ей незнакома… И вместе с тем Александра не могла избавиться от навязчивого ощущения, что то же самое, до мельчайших деталей, она уже видела, и совсем недавно.
Она с изумлением узнавала все: и здание, и охранявшие его по бокам дубы-великаны, чьи кроны сплетались в лазурном небе, высоко над крышей склепа. Александра боялась шелохнуться, так сильна была эта непостижимая иллюзия, так боялась она ее разрушить сменой ракурса. «Я видела это, но как такое возможно… — Ее сердце колотилось, и не оттого, что она бежала. — Как такое могло случиться? Этот склеп… Эти древние дубы… Этого же не может быть…»
И пока художница увещевала себя, что поразительное ощущение дежа вю создало возбужденное последними событиями воображение, рассудок настаивал на одном: иллюзия была реальностью.
Перед нею было место, изображенное двести лет назад на оловянном медальоне, прибитом к потолочной балке в «Доме полковника».
Глава 11
«На медальоне изображен вовсе не дом — то здание слишком мизерно для дома, а склеп! Теперь склеп кажется меньше, потому что дубы стали выше… Но изображено это самое место, нет сомнений!»
Придя к такому заключению, Александра внезапно успокоилась. Сознание того, что она совершенно одна в этом огромном парке, уже не тревожило ее. Мысли, бросившиеся было врассыпную, возвращались и становились в строй, словно школьники, набегавшись на перемене, готовились войти в класс.
«Так и должно быть, — сказала она себе. — У одного из сфинксов лицо Дидье. Дидье посадил возле флигеля дубки, выкопанные в этом парке. Те, первые дубы, которые сажали при полковнике, наверняка были взяты здесь же. В этой семье все повторяется, из поколения в поколение, словно заклинание, которое никак не подействует… не разрушит чары, которые над ними тяготеют и всех отравляют. Держат в подчинении всю округу! Мне нужно ответить на все вопросы „почему“? Почему на медальоне, который изготовил полковник Делавинь, изображен чужой родовой склеп? Почему у сфинкса, охранявшего некогда этот склеп, лицо его потомка? Почему даже сами эти сфинксы были установлены полковником у северных ворот дома — как и здесь, на север от замка? Почему все это имело для него несомненно огромное значение?»
Александра сделала несколько шагов по направлению к склепу и остановилась. Пятна солнечного света, вздрогнувшие от внезапного порыва ветра в лесу, пришли в движение на траве и показались ей одушевленными. «Я начинаю видеть то, что ожидаю увидеть… — сказала она себе, прикрыв на мгновение глаза. — Это опасно! Кончится тем, что и я увижу в парке привидение…»
Теперь она могла прочитать фразу, высеченную над входом. Надпись была сделана на латыни.
Immortalis immortalem custos.
«Бессмертный… Бессмертные… — повторяла она про себя. — Это понятно. Есть еще цветы под названием иммортели — бессмертники. Но последнее слово мне неизвестно…»
Еще несколько шагов, и женщина оказалась у входа в грот. По-летнему жаркий день вдруг показался ей холодным: из тенистого проема тянуло сыростью. Здесь был особенно отчетлив запах разворошенной земли, острый и сладковатый. Александра замерла не в силах двигаться дальше. Ей вдруг вспомнилось побледневшее лицо Симоны, застывший взгляд, которым та следила за тенями, сгущавшимися между деревьев в тот первый вечер, когда они познакомились и когда новая хозяйка поместья показывала ей беседку со сфинксами. «Она сказала тогда, что, может, призраки существуют… Вид у нее был такой, словно она в этот миг видит нечто, чего не вижу я. Как можно здесь жить, среди чужого прошлого, среди оскверненных могил, если всерьез верить, что призраки бывших владельцев замка могут появляться в парке? Что за радость от такой жизни? И ни к чему не приведет покупка сфинксов у Делавиня, если эта операция все-таки осуществится. Симона будет бояться по-прежнему, а может, сильнее. Если она будет знать, что сделала все возможное, чтобы умилостивить призраки, и все же ничего не достигла, у нее не останется никакой надежды на спокойную жизнь…»