Аркадий молчал, слушая, и чувствовал себя непривычно отстранённым, словно наблюдал за происходящим со стороны. Слова звучали слишком открыто, просто, естественно – и именно это пугало сильнее, чем он был готов признать. Сидя рядом с людьми, которых знал много лет, он вдруг ощутил себя чужим – случайным, лишним в кругу, где обсуждали нечто слишком интимное и опасное.
В парной царила атмосфера тайного сговора. Слова произносились полушёпотом, осторожно, будто здесь решалась судьба не отдельных людей, а всего общества. Только эти трое знали то, что ещё не стало публичным. Жар проникал под кожу, смешивался с мягким голосом Панова и твёрдой уверенностью Белозёрова, создавая ощущение сна – слишком убедительного, чтобы быть иллюзией.
Аркадий вытер лоб, не вмешиваясь. Он просто слушал, ощущая, как в нём нарастает вязкая тревога – медленно и неотвратимо, как пар, наполняющий помещение. Несмотря на привычную обстановку, он понимал: он больше не принадлежит этому миру, не часть круга, где всё звучит просто и без вопросов.
Пар продолжал окутывать их, скрывая чувства и мысли, делая происходящее будто бы естественным – как нечто давно решённое и не подлежащее сомнению.
Аркадий чувствовал, как тепло проникает глубже, стирая границы между допустимым и запретным, очевидным и сокрытым. В этой полупрозрачной атмосфере слова звучали особенно весомо, как будто здесь исчезала необходимость притворства, как будто решения уже были приняты.
Он посмотрел на Белозёрова и Панова, и тихо произнёс:
– А если это всё начнёт напоминать охоту? Если будет пройдена грань?
Вопрос прозвучал негромко, но завис в воздухе плотным облаком, отразившись от горячих камней глухим эхом.
Белозёров взглянул на него, и на лице появилась снисходительная улыбка – спокойная, самодовольная, уверенная. Он ответил с лёгкой иронией:
– Не боись. Всё под контролем. Система знает, где проходит грань. Мы лишь проводники её воли. И поверь, Аркадий, она не ошибается.
Он снова улыбнулся – мягко, почти по—учительски, без угроз, с той особенной убеждённостью, которая легко граничит с равнодушием.
Панов кивнул медленно и молча, не глядя на Аркадия, словно взгляд мог нарушить хрупкое равновесие между паром и словами. Он продолжал поддавать воду на камни – точно, размеренно, как будто в этом и заключалась суть его участия.
После бани Ладогин не задержался. Он почти сразу вышел в прохладу ночного города. Машина уже ждала у входа. Водитель молча смотрел вперёд, не задавая вопросов.
Политик сел в салон, но не дал знак ехать. Он сидел в темноте, глядя сквозь стекло на расплывчатый, мерцающий город. Вокруг царила вязкая тишина, прерываемая только гулом улиц, шумом машин и шагами редких прохожих.
Город казался другим – холодным и чужим, будто Аркадий впервые смотрел на него со стороны, не понимая его ритма, не чувствуя дыхания. Уличные огни, витрины и окна домов мигали безразлично, словно тысячи чужих глаз следили за ним одновременно, не давая ни укрыться, ни отвести взгляд.
Внутри ощущалась липкая пустота – не одиночество, а отсутствие чего—то важного, что долгое время было частью его самого. Теперь этой части не было, а на её месте – осознание: всё происходящее вокруг не просто результат чужих решений, а неизбежность, к которой он сам приложил руку.
Где—то глубоко медленно и болезненно формировалась мысль, что мир, к которому он привык, изменился окончательно. Его собственная роль в этом новом устройстве становилась неясной, чужой и пугающей. Он вспоминал взгляд Саши – презрительный, полный боли, и голос Белозёрова – слишком уверенный, чтобы быть просто заблуждением.
В машине по—прежнему царила тишина – заговорщицкая и густая, нарушаемая только негромким дыханием водителя, старательно делающего вид, что не замечает напряжения. Аркадий не спешил домой, не хотел нарушать хрупкое равновесие между реальностью и внутренними вопросами, между прошлым и тем, что теперь казалось необратимым.
Он сидел неподвижно, глядя сквозь стекло на город – на улицы, фонари, прохожих, рекламные огни. Всё это выглядело как декорация, за которой прятался другой, незнакомый ему город, живущий по другим правилам, законам, логике.
Он даже не шевелился, не пытался разогнать это ощущение, не делал ничего, кроме одного – просто сидел, молча наблюдая, как мерцает город, и пытался понять, в какой момент всё повернулось вспять. Где он упустил ту грань, за которой уже невозможно ничего изменить.